Ты мой закат, ты мой рассвет

Все уже готово, осталось только закипятить чайник и разлить кипяток: Антон и его папа пьют Иван–чай, моя отец и я — «ЭрлГрей» с бергамотом и лимоном, ну а бабушки… Бабушки у нас зеленый с имбирем и сушеными апельсиновыми корками. Причем, этот «оецепт» у них получился коллективно, потому что одна любила просто имбирь, другая — вкус апельсинов, а в итоге как–то, после очередной попытки выяснить, кто главнее, сели запивать ничью и получилось вот так.

Мне кажется, теперь они чуть ли не подружки, хоть лично у меня со свекровью все те же вежливо–хорошие отношения. То есть, я всегда рада ее видеть, я не дергаюсь, когда они с дедом берут Асю на выходные и не раздаю ей советы, как присматривать за внучкой, но мы не трещим по телефону, не обсуждаем первые Асины зубы и тот сервиз — я точно знаю — никогда не перекочует в наш с Антоном дом. Думаю, будет правильнее, если эту важную для свекрови вещь, унаследует не чужая девочка, которую она до сих пор считает «не от мира сего», а ее родная внучка.

Может быть, для кого–то этот худой мир был бы поводом налаживать отношения, снова и снова расшибать лоб, штурмуя вершину под названием 2 Любовь свекрови», а я довольна тем, что есть. Я буду всегда уважать эту женщину хотя бы за то, что она родила моего Антона и вырастила его прекрасным мужем и отцом, и никогда не припомню ни ту разбитую чашку, ни те слова о «неправильном ребенке».

Но никогда и не забуду.

Потому что именно память делает нас теми, кто мы есть.

И именно из памяти мы черпаем полезные уроки и напоминания.

Например, что никогда не нужно пытаться быть хорошей для всех — это попросту невозможно. Никогда не нужно влезать между матерью и сыном — это нечестно по отношению к женщине, которая отдала ему свою жизнь. И никогда не нужно пускать склоки через порог.

В семье Воскресенских–Сталь это первая и самая важная традиция: наш дом — наши правила. И нечего переигрывать.

— Ты в курсе, что очень сексуальная с этими косичками? — Антон заходит на кухню, пяткой пинает дверь, чтобы запереть нас ото всех, чуть не силой отнимает чайник и поворачивает к себе лицом. Целует так, что голова кружится: сильно, горячо, громко крича, что как только родители уедут — мне несдобровать. — Мать Асю берет, ты не против?

— Неа, — улыбаюсь ему в губы, и обнимаю за талию, потихоньку перебираясь к нему на ступни, чтобы быть хоть чуточку выше. Трусь об колючий подбородок и морщу нос — так это приятно и щекотно одновременно. — Но мои тоже хотели…

— На следующие выходные — твои, идет?

— Это ты у нас тещин любимец — ты ей и скажи.

Он довольно задирает нос, потому что очень гордится тем, что у него есть вся любовь и восхищение моей матери, и бесконечное уважение моего отца.