Ты мой закат, ты мой рассвет

Как будто…

Мне становится трудно улыбаться и дальше, потому что только сейчас доходит, что наверняка не делала. Что у нее, наверное, и отношений нормальных–то не было. При нашей разнице в девять лет я в очень многих вещах чувствую себя более взрослым и не так смотрящим на мир, как она, а что уж говорить о ее бывшем, который вообще редкостный зануда? Могу даже предположить, что водил ее в кино как на военный парад: строем, когда ему удобно и как ему удобно. Этот вывод сделать несложно, потому что во всем, что касается нас, мужиков, есть главный лайфхак: посмотри, как он трахается, и узнаешь, что он за человек.

Если женщина уходит от мужчины, уверенная, что фригидна и неполноценна, значит, это не мужик, а разновидность кастрата, но только с членом и яйцами.

И любовь — не любовь — не имеет значения. Есть простая физиология.

Просто, когда она замешана еще и на эмоциях, секс приносит не только физическое, но и моральное удовольствие.

— Я сто лет в кино не была. — говорит Очкарик после того, как проходим билетный контроль и окунаемся в полутемный немного прохладный зал. Как будто признается в страшном грехе.

— Ну, знаешь, — жду пока усядется и плюхаюсь рядом, — со времен мезозойской эры практически ничего не изменилось. — Экран все в той стороне, к которой ты сидишь лицом, иногда здесь появляются другие зрители, иногда они ведут себя так, что хочется убивать. Ну и еще картинки могут быть объемными.

По глазам вижу, что хочет сказать какую–то едкую шутку в ответ, но сдается, весело и потихоньку хихикая в кулак.

— Спасибо, — вдруг снова становится серьезной.

— Малыш, это же просто кино.

— Нет я про объемные картинки. Спасибо… что не в 3D.

— Твои глаза мне дороги как наследство, — пытаюсь отшутиться, хоть внутри все равно приятно щекочет, что заметила.

С ее зрением вряд ли она получила бы удовольствие от просмотра фильма «в объеме».

Когда гаснет свет, Очкарик еще пару секунд возится, устраиваясь поудобнее, и я не могу отказать себя в удовольствии в последний раз перед трехчасовым перерывом выудить из нее еще каплю смущения.

Наклоняюсь к уху, нарочно еле притрагиваясь к нему губами.

Она так и замирает, глядя перед собой и с белым порванным шариком попокорна у рта.

— Я вообще у тебя сегодня ночую, жена.

Писательница медленно поворачивает голову в мою сторону, очень неумело пытаясь задержать взгляд на моем лице, но он то и дело сползает на губы.

С поцелуями у нас сложилось, малыш, я помню–помню.

Тянется ко мне, прикрывая глаза.

Надо было все же в последний ряд. Раздвинуть ей ноги — по фигу, что в джинсах — и послушать, как будет мучиться, потому что захочет кричать.

Не могу успокоиться, в голове все время торчит тот ее жест и слова: «Не подходи, не трогай».