Ты мой закат, ты мой рассвет

Мало ли у меня разведенных приятелей?

А мой Очкарик просто сбежала, оставив «нас» в подвешенном и наверняка удобном ей состоянии. Потому что не хотела развод. Потому что — я верю — искренне думает, что любит меня.

Только не сражается совсем. Как будто нести тяжко, а выбросить жалко.

И каким бы злым я ни был, я дал ей время. Мысленно решил, что это будет не день и не неделя. И даже не один месяц, а столько, сколько ей потребуется, чтобы прийти в себя, набрать мой номер и не нести чушь о разводе, а сказать что–то вроде: «Я соскучилась».

На хрен бы всех послал и приехал.

Потому что это означало бы, что она готова идти вперед — со мной, вместе, а не рядом через прозрачную стенку параллельной вселенной, где мы пересекаемся только в горизонтальной плоскости.

Такой был план. Может, кривой и не романтичный, без белого коня в комплекте и ленточки королевы турнира на копье, но я никогда не корчил рыцаря печального образа.

Так что сейчас, когда официант, наконец, сваливает, и я вижу, как Йени неуверенной походкой направляется к столу, меня начинает бомбить. Тихо и без истерик, но по злому.

Хоть кольцо не сняла — и то спасибо.

Что за клоун вместе с ней? Третий раз оборачивается, еще бы пальцем показал.

— Ты точно не можешь задержаться на выходные? — спрашивает коллега, и я снова переключаю на нее внимание.

Ее зовут Анжела, ей тридцать четыре, она давно в разводе и с таким рабочим графиком, что, готов поспорить, секс ловит только от случая к случаю. Возможно, у нее даже есть кто–то постоянный — не интересовался, мне эта информация ни к чему.

Анжела со мной флиртует: открыто, без ужимок, в лоб. А мне как–то… вообще никак.

— Точно не могу, Анжел, сорян, — нарочно корчу слегка лихой и придурковатый вид.

— Нуууу… — выжидает Анжела, пока перед нами ставят заказ и официант наполнит ее бокал. Сразу тянется к нему, выразительно салютует мне навстречу. — Тогда хотя бы за сегодняшний вечер. Сто лет не проводила его в компании интересного мужчины.

Это уже откровенная лесть, попытка словить на дурака, словно я какой–то павлин. По работе я точно не сделал ничего «интересного» в том самом смысле слова, а сейчас так вообще откровенно прикидываюсь дурачком, который не поймет, что его клеят, даже если об этом скажут по всем центральным каналам.

Очкарик смотрит в нашу сторону как раз в тот момент, когда я отвечаю на тост немного приподнятым стаканом.

Приоткрывает губы. Неестественно распрямляет спину. Вижу, что злится: у нее в такие моменты почему–то всегда краснеют только скулы, и глаза блестят, как у лихорадочной.

Блядь, театр абсурда.

Я ведь представлял, как мы встретимся. Не то, чтобы часто, но точно думал об этом.