Ты мой закат, ты мой рассвет

Слышно, как медленно и с перебоями бьется сердце.

Как же я заебался быть крутым мужиком, которого не поймать и не скрутить в бараний рог.

Как же тупо хочется расслабиться, стащить свои шкуры, вынуть шипы и просто быть собой.

Пустить в душу вот эту замороченную дурочку, дать ей суетливо навести там порядок и уют, согреть, залюбить меня так, как она умеет.

А вместо этого снова ору, снова играю в брутала.

Я слышу, как малышка едва слышно шевелится под тяжелым одеялом.

Тянется ко мне, обнимает сзади за плечи.

Какие у нее руки тонкие, ничего не стоит сломать любым рывком. Трусливо, но настойчиво тянет на себя. Да пошло оно все.

Откидываю голову назад, куда–то ей на плечо. Она вот тут — дышит мне в висок, трется мокрым, как у котенка, носом, но обнимает так крепко, что приятно колет под сердцем.

— Малыш, что мы творим? — риторический вопрос, кажется.

— Учимся любить как дикобразы, — шепчет моя маленькая испуганная дрожащая жена. — Несмотря на колючки.

— Херовый из меня защитник. Прости, малыш. — Утром еле вытолкал похожие слова из глотки, а сейчас запросто.

— Мне не нужен другой, вредный ты мой мужчина. Никто не нужен. Только ты. — Дрожит и стучит зубами, но продолжает упрямо тянуть на себя. — Иди ко мне.

И меня утаскивает в нее, как в черную дыру — всего сразу.

Даже не пытаюсь понять, какие законы физики мы ломаем, умещаясь на не очень широком диване вдвоем. Обнимаем друг друга руками и ногами, сплетаемся и переплетаемся. Ее голова у меня на плече, но все равно мало — запускаю пальцы ей в волосы, за затылок прижимаю к себе, пока на коже не появляется отпечаток мокрых от слез губ.

Горло сводит тысячей невысказанных слов. Я не хочу наше тупое соглашение.

Я хочу с ней семью: долбаные Новогодние праздники, лепить снеговика, просто валяться в кровати все выходные.

Выбросить кожу непробиваемого терминатора.

Потому что это — мой дом, моя женщина и здесь я в безопасности, можно больше не притворяться бессердечной тварью.

Потому что моя маленькая отважная писательница спасет меня от мудака, которым мне пришлось стать, чтобы выжить и закалиться.

Потому что… наверное… я все–таки и правда ее люблю.

До утра не сплю совсем. Я не привык, когда кто–то рядом вот так близко, дышит в шею: сначала рвано, иногда всхлипывая во сне, а потом уже размеренно, горячо, иногда прикасаясь губами к коже. Чувствую себя аллергиком, который от души объелся того, что его убивает. И какая разница, что зудит и чешется, если просто тупо хорошо.

В шесть тридцать срабатывает будильник. Телефон в заднем кармане — и даже если бы я не хотел разбудить свою замороченную писательницу, достать его быстро все равно не получится. Так что пока вожусь, она просыпается и сладко зевает. Возится рядышком, громко сопит.