Удержаться на краю

Но Татьяна все больше перетягивала его на свою сторону, и он… ну, он и раньше был с нами довольно сдержанным, а в какой-то момент закрыл наши карточки – мол, пора зарабатывать самостоятельно – и выселил из дома. Вот я приезжаю в субботу домой, а Татьяна бросает мне под ноги сумку и говорит: забирай свое барахло и проваливай. Даже к бабушке не впустила, и я больше двух месяцев ее не видела, ну а папа трубку не брал.

– И как же… – Бережной не знал этих подробностей, но вдруг ощутил вину. – Куда же ты?…

– Я просто перестала приезжать. Курс уже последний, квартира оплачена на полгода вперед, я собиралась замуж.

Не пропала, в общем. А Надя устроилась у какого-то своего знакомого. На моей свадьбе отца не было, а бабуля приехала в ЗАГС и очень плакала, глядя на меня, – она скучала, радовалась и, я думаю, уже знала, что осталось ей недолго. Я ей потом звонила – первой сообщила, что забеременела. Она уже тогда болела, но Татьяна никого из нас на порог не пускала, хотя бабушка просила и отца умоляла, но он сделал вид, что ничего не происходит. У него есть такая манера: если ему что-то не нравится или он не хочет озвучивать неприятное решение, надо просто сделать вид, что он не слышит и вообще не понимает, о чем речь. А все неприятные решения осуществит кто-то другой, в его случае – Татьяна, с радостью причинявшая бабуле и нам с Надей кучу неприятностей. А потом звонок отца, первый за полгода: умерла бабушка, похороны завтра в двенадцать. Я приехала, конечно… Женьке было четыре месяца, и я оставила его на мужа. А Татьяна устроила на похоронах отвратительную сцену, пытаясь не впустить меня. Отец снова делал вид, что ничего не происходит. Их с Татьяной сыну было уже года три, и отец полностью был под влиянием жены и этого позднего отцовства. В общем, некрасивая и не очень веселая история.

Любе больно вспоминать – и совсем маленькое, словно детское, иссохшее тело в гробу, и знакомое лицо, обрамленное платком. Особенно раздражал этот платок – бабушка при жизни носила шляпки и никаких платков не признавала. И Надя, непривычно трезвая, сжимает ее руку – тоже забытое ощущение, но тогда, в последний раз стоя около бабушки, они ощущали свою забытую общность, словно они снова маленькие и теперь должны друг о друге заботиться.

Визгливый голос мачехи, выкрикивающей оскорбления, дрогнувшая рука Нади – и Люба, сдержавшая ее тогда, сумевшая остановить разгорающийся скандал, потому что это были похороны бабушки, а она ненавидела скандалы.

Осознание того, что Нади больше нет, вдруг наполнило Любу – и она ужаснулась. Все эти дни она даже не думала о произошедшем, словно не осознавала непоправимость смерти сестры, как и вообще всякой смерти, но сейчас наконец пришло понимание.