Удержаться на краю

 – Патрульный растерянно посмотрел на Реутова: – А вы…

– А я своим ходом, прямо за вами.

Патрульный развел руками и кивнул.

– Негодяй может скрыться. – Это подал голос пожилой мужик. – Я… Таких уродов, как ты, расстреливать надо.

– Я бы не торопился. Почему-то все, кто ратует за расстрелы, уверены, что окажутся со стороны приклада.

– Ничего, мысли вслух. – Реутов ухмыльнулся, глядя на разбитое лицо Татьяны Рудницкой. – Художественно, да. Вот кому надо в Голливуд, а я так, рядом постоял.

Рудницкий рванулся в сторону Реутова, но патрульный перехватил его:

– Не надо, гражданин.

Пройдемте в отдел, там все выясним.

Патрульные увели всхлипывающую «пострадавшую», ее супруга и свидетелей, Реутов засмеялся и взял с полки телефон. Камера исправно работала, и он остановил запись.

– А теперь я выясню, зачем ей все это понадобилось. Что-то она скрывает.

Реутов запер квартиру Надежды и опечатал заново. Это пока еще место преступления, и он решил, что вернется сюда снова.

Что-то он упускал, и это ощущение раздражало его.

Люба чувствовала себя не очень уютно. Ее беспокоили мысли о Женьке, о том, что придет Леонид осмотреть собаку, а ее дома нет, и о том, что надо бы купить животным еды и Женьке фруктов.

А еще похороны Нади нужно будет как-то пережить, встретиться там с отцом и этой его… женой.

И дядя Андрей отчего-то очень нервничает, а у Любы о нем сложилось совершенно иное мнение, а тут дядя очевидно расстроен…

Женьку скоро надо кормить обедом, укладывать на дневной сон, а она здесь, и уйти никак.

Неловкость ситуации усиливается тем фактом, что они с дядей очень редко общались, а теперь он отчего-то расстроен. А Люба не привыкла никого расстраивать, Отец всегда был отстраненным и ни во что не вмешивался, даже когда Надя принялась бунтовать против невесть чего и втянула в этот бунт Любу, которая ничего подобного не хотела.

Но отец как бы наблюдал со стороны, а потом, когда он женился вторично и в новой семье родился ребенок… Ну, тут уж его новая жена быстро отвадила от дома падчериц, мотивировав это тем, что они – взрослые лошади и вообще отрезанный ломоть, а у них тут полноценная семья.

Сама Люба не стремилась, ведь и раньше отец в ее жизни присутствовал просто как статист.

Отец тоже не настаивал, и так оно остается по сей день. Просто с дядей была такая же история, и Люба это принимала как должное. Но сейчас она ощущала неловкость, потому что, если человек так расстроен, значит, ему не все равно.

– Дядя Андрей, я… ты знаешь, я пойду, наверное. Ты занят, а я ввалилась к тебе, и…

– Люба, я… нет, сиди. – Бережной взялся за чайник. – Я рад, что ты пришла. Понимаю, что не был хорошим дядей – да никаким не был, – но еще не поздно все исправить.