Ведьмины тропы

 – Анна, отчего не глядишь за ней?

А жена Витьки Кудымова уже бежала, подхватив подол сарафана, и ноги ее сверкали непотребно – на радость мужикам, что толпились во дворе, ожидая исхода торга. Она склонилась к Феодорушке, что-то жарко зашептала той на ухо.

«Негоже», – услыхал Степан и хмыкнул. А дочка рвалась из рук, попробуй удержи, и наперекор всем вновь пискнула:

– Батюшка. А матушка умерла, да? – И, не дожидаясь Степанова ответа, бросилась в объятия Анны, которую только что отталкивала.

– Живая матушка, живая. Дочка, угомони слезы, – неловко повторял Степан.

И оттого, что сие безобразие видел гость из Архангельска, и оттого, что сам денно и нощно думал об Аксинье, боялся исхода затянувшегося дела, он захотел выпить крепкого вина и забыть о зареванных глазах младшей дочки и синих глазах старшей, кою он не видел давно.

Викентий глумиться не стал. Гость не задал ни единого вопроса, но, когда они подошли к деревянной крепкой клети, где хранилось сокровище, проронил:

И что-то в голосе его намекало: мол, пообещай мне утехи с той молодухой, и стану сговорчив с радости такой, куплю по той цене, что ты назвал. А Степану тотчас же захотелось влепить ему промеж наглых глаз. Не кровница, не сестра и не жена, Анна растила его дочь, вела себя достойно и славно и не заслуживала таких слов.

Да вспомнил, что много лет сам судил девок да молодух по одному рожну: мять – не мять.

– Желта кость. А трещины каки глубоки, погляди! Воротит нос немцина от такого товара. Не захочет покупать, – повторял Викентий Пятигуз. И даже мамотовы зубы, казалось, готовы были вцепиться в его глотку.

Все ради ведьмы. Будь неладна жизнь…

Сам бы увез зубы следующим летом, да сторговал хорошую цену с глупыми иноземцами. Нет того времени, ни месяца, ни седмицы, ни денька… Срочно продать надобно, чтобы рублишки были на подкупы да подарки.

Тут же подскочил казачок, подхватил тяжесть, заботливый сукин сын, оттеснил Хозяина, точно Степан стал немощным, вместе с положением наследника Строганова потерял и силу.

Белобровый наглец без всякого стеснения постучал по деревянной руке, присвистнул и сказал иным голосом:

– По рукам ударим завтра. Ежели будешь добр… А на ноцлег у тебя устроимся. Не откажешь, друг?

«Серый волк тебе друг», – чуть не молвил Степан, а потом кивнул. Не убудет.

Еремеевна поджимала губы, но вслух говорить не смела. Кто ж будет худое сказывать про хозяина? Да и то, намучился он, сердечный, за последнее время.

Анна Рыжая поглядывала на нее, вздыхала – о чем, обе и так понимали, с самой весны обе служанки, старая да молодая, вели хозяйство в полном согласии.

Анна орудовала ножом, точно решила искромсать все подчистую.