Ведьмины тропы

Ласковый голос, улыбка, травяной настой, что смягчал буйный нрав, – и возвели две малые клети, соединили сенями с хоромами, срубили отдельное крыльцо, чтобы исполнить веление Хозяина.

Аксинья всякий раз приходила к нищим, давала снадобья, ежели в том была нужда, наделяла одеждой и порой дивилась тому, как прихотлива судьба.

В гостевых клетях убранство было простым: стол, три лавки, соломенные тюфяки да иконы. Горела тонкая свеча, курился ладан. Божьему сыну молились три женщины в лохмотьях. Аксинья поставила корзину с хлебами и тоже склонилась пред иконами.

– Отче наш, да святится имя твое, – продолжала шептать старшая, когда две нищенки уже поднялись с колен.

– Всего ли довольно? Какая помощь надобна? – Аксинья спрашивала обычное, но отчего-то в зобу стыл воздух – а ведь в избу пришло тепло из хозяйских хором.

Две странницы помоложе благодарили ее. Чумазые, обветренные лица, бедная одежа, холодные коты на голых ногах, красные пальцы, что они чудом не потеряли на морозе, – жизнь не была к ним милосердна. Отчего люди скитались по дорогам, сбивая ноги в кровь? У всякого был свой ответ: видение, что отправило в дорогу, жизненные невзгоды, горе или обет.

Женщины, мать и дочь, хоть Аксинье они оказались ровесницами, сказывали, что деревня их погорела, все близкие померли, мир не мог их прокормить – и они пошли скитаться Христа ради. А когда встретили Матфею, прозрели.

– Матфеем зовите меня, гузыни, – проворчала третья женщина, и голос ее скрипел, точно полозья по снегу.

Со звоном и кряхтением она встала, и Аксинья с трудом подавила возглас удивления. Та, кого звали Матфеей или Матфеем, обряжена была причудливо: мужские порты, низкие сапоги, пестревшие дырами, сарафан и грязный кафтан, знавший не одного хозяина, поверх – лохмотья. Лицо ее было бы приятным глазу, ежели бы его не портили струпья и следы от заживающих ран.

– В рай попасть хочешь? – спросила она, и Аксинья не отыскала в голосе юродивой глумливости. – Ишь, как стараешься.

– В рай бы рада, да грехи не пускают. – Знахарка ответила надменней, чем следовало. Хотела уже испросить прощения, а Матфея захохотала. Она разевала рот слишком широко, переступала ногами и звенела цепями, которые под одеждой сковывали ее тело.

– Верно говоришь. Тебе робкой быть нельзя – вмиг склюют. Стол накрой, – махнула рукой блаженная, и Аксинья принялась расставлять миски с кашей, постными пирогами и хлебом, разливать квас. – И с нами сядь.

Мать и дочь воздавали должное яствам, прикрывали глаза, откусывая ломти от пирогов с квашеной капустой, причмокивали, пили пиво. А Матфея казалась сытой. Съела она три ложки каши, пироги спрятала среди лохмотьев и вновь поглядела на Аксинью.