Ведьмины тропы

Там посреди окровавленных тряпиц лежало то, что должно бы стать бойким звонкоголосым мальчонкой.

Аксинья видела за долгую жизнь стольких безвременно усопших, обмывала младенцев и молодых баб, взывала к небесам, жалела, утешала, кляла, изыскивала запретные слова, горела жалостью и сплетала снадобья. С годами узрела истину: каждый смертен, и не ей, суетной знахарке, травнице, менять что-то в высшем промысле.

А сейчас думы ее горчили. Лизавете Щербине надо бы благодарить милосердного заступника. Не след о том говорить роженице и ее убитой горем матери, но мальчик не закричал бы звонко, не пошел по тропке, не вырос в мужа сильного. За все годы, что принимала Аксинья детей, что перерезала пуповину, утешала родивших мертвое, не видала такого.

Она сглотнула горькие слова, взяла чистую пелену и завернула дитя так, чтобы спрятать личико.

Сани резво катили по сонным улицам, казачки громко зевали и тут же крестили разверстые рты. Покрикивали стражники, и светочи в их замерзших руках тревожно плясали.

– Кто едет? – грубо окрикнул один из них в переулке, но, приглядевшись к расписным саням, сменил гнев на милость.

Аксинья прижимала к себе узел с травами, вдыхала их горький дух, жаждала успокоения. А оно все не приходило. Против воли своей перебирала все произошедшее.

Сделала, что могла. Берегла роженицу, ласково приняла в руки дитя, вытаскивала послед, поила отваром… В чем виновата?

Кинула на лавку узел с драгоценными снадобьями. Он шмякнулся на кромку, озлившись на нее, упал на крытый войлоком пол, разметал холщовые мешочки и берестяные коробки, рассыпал их содержимое. Точно кто настойчиво твердил ей: угомонись, знахарка.

Пора бы запомнить: кто с добром к людям идет, возвращается с раздорами в котомке.

Еремеевна ворчала, что такой пакости отродясь не прилетало на солекамскую землицу, да то было старческим брюзжанием. Аксинья помнила и не такие холода – стылый пол в избе, пустые амбары, голодный плач Нютки. А с полной брюховицей да в теплой одеже зима не страшна. Казачки, что не желали сковывать себя тулупами, просили кудель и колтуны шерсти – утеплить кафтаны.

– Приюта нищие просят. – Третьяк отворил дверь и пустил в дом стылый воздух, Еремеевна негодующе вскрикнула.

– Пускай их. Будто можем дать иной ответ. – Аксинья сняла тряпицу с кувшина и поморщилась – пиво перебродило. – Маня, накорми и размести в дальних клетях.

Всякую седмицу в хоромах ночевали странники, убогие, калеки. Степан порой рычал, требовал, чтобы чужих людей в дом не пускали, принесут хвори и вшей. Аксинья о том ведала, да только всякий богач обязан помогать сирым. Христианское милосердие не пустой звук.