Ведьмины тропы

Аксинья кивала, словно Анна говорила о чем-то зряшном, а дочка Ульяны злилась и принималась петь, словно надеясь, что так достучится до старшей подруги.

– Замолчи, – хлестнула Аксинья.

Анна Рыжая оборвала песню, а могла еще долго петь о том, как добрый молодец ото сна обратился к делу и поборол недругов.

То молодец. А Степан не проснется, душа его околдована жадностью да тягой к власти.

– Ить, придумала! – всплеснула руками бабка. – Да какой ж с него царь-государь? Забыла, что ль, Туюшка? Выродок, незаконный сын.

– Ты говори, да не заговаривайся. Место свое помни! – Перпетуя занесла руку, точно ударить решила старуху, что вырастила ее, выкормила.

 – Поди отсюда!

Бабка, кряхтя, встала, да без всяких слов пошла вон из горницы. Перпетуя чуть не вскрикнула: «Постой!», чуть не бросилась обнимать, тормошить. Вскочила уже, бросила венец на лавку… Да вспомнила, что скоро ей вести дом, слугами распоряжаться. Взрослой пора стать.

А бабка… Что ж, пусть знает свое место!

Перпетуя диву давалась: как быстро изменилось в ней все, от походки до грез ночных. Раньше бегала она, точно девчонка, и не думала, что ступать надобно как лебедушка.

Раньше замуж идти боялась, а теперь и Боженьке молится о том. Раньше во снах оленят да павлинов хвостатых видала, а теперь все глаза синие-распрекрасные.

– Буду славной тебе женой, Степан Максимович, не погляжу на прошлое твое темное, на слова людские недобрые. Ах ты по сердцу, даже мочи нет…

О том думала и бросала украдкой взгляды на жениха, притаившись за перегородкой в трапезной. Подмечала всякий раз новое: и светлую волну волос, и по-басурмански бритое лицо, и родинку над губой, и крепкую шею, и длинные ноги. Бросало ее в жар, и долго не могла она выйти из морока.

– Доченька, как тебе подарки Степановы? Потешили душеньку? – Батюшка зашел в горницу по привычке проведать любимицу.

Перпетуя стащила простенькую ленту с волос и водрузила венец, словно корону царскую. Взяла в руки зеркало, оправленное в заморскую кость, – из того же сундука с дарами.

Батюшка кивнул, но в глазах его светлых увидала Перпетуя глубокую грусть, словно знал о ней что-то страшное.

– Тебе не по нраву? – Перпетуя резко стянула венец, враз он ей опостылел.

Нить с жемчужинами от неосторожного ее движения порвалась, они с отцом глядели на рассыпавшиеся бусины.

А потом Перпетуя обняла отца да вспомнила про крыжовник и птиц в большой клетке.

– Не по Сеньке шапка, да по Ереме колпак, – часто шутил Потеха, мудрый мужичок.

Сейчас Степан, еле сдерживаясь, чтобы не оправить порты – кажись, гадский шнур развязался, – стоял в расписной Грановитой палате, точно мальчонка пред суровым отцом.

Да, именитый человек Максим Яковлевич Строганов был здесь своим. В былые годы он часто приезжал в Москву.