Ветер и вечность. Том 1. Предвещает погоню

Увидев подлинник, лгать об истинном не сможешь, разве что молчать.

– Дочь моя, – подает голос кардинал, – готова ли ты выслушать сего Хайнриха и знаешь ли ты, что он говорит с Создателем на мертвом языке и подносит к губам левую руку?

Селина знала, это кардинал с Рокэ ни кошки не знают о стоящей перед ним девушке. Эмилю легко негодовать…

– Во имя Создателя, – басит его высокопреосвященство, – я свидетельствую, что дева сия осознает, кто пред ней, и даю дозволение ему сказать, а ей выслушать.

– Мэратон, – приятным баритоном подхватывает эсператист, – во имя Создателя и именем святого Адриана свидетельствую чистоту помыслов сего мужа.

Да спросит он, что желает знать, и да примет ответ, каким бы тот ни был.

– Да будет так, – Рокэ собран и напряжен, он готовится не к пьянке, хотя пить ему сегодня придется, пить и петь. «Утром переговорим…» Когда он догадался? Уж не тогда ли, когда ты окончательно решился? Глядя на Сэль.

Они долго так просидели. Сэль объясняла, он слушал и, кажется, понимал, не забывая увязывать будущую свадьбу с тем, что собирался сделать сам. Потом девушка вытерла слезы и спросила, пойдет ли Монсеньор к Хайнриху.

Монсеньор сказал, что пойдет.

Отвечать было нечего, и он просто поцеловал еще не королеву в лоб. Убедить Хайнриха оказалось проще простого, убеждать Рокэ вообще не понадобится: они очередной раз пришли к одному и тому же. И хорошо, что для матери он просто уедет сперва на свадьбу, а потом к морискам.

Единственным достоинством церемонии, не считая невесты, была краткость. Не прошло и получаса, как все закончилось. Девица Арамона надела гаунасский браслет, а на ручищу Хайнриху как-то напялили талигойский. Оставалось по сему поводу напиться и выкинуть из головы всю аконскую дурь, начиная с влезшей в окошко к Ли поганки фок Дахе и кончая сегодняшним безобразием.

Эмиль проводил взглядом исчезающего в дверях жениха и собрался окликнуть Робера, но тем успела завладеть алатка. Ругаться с затеявшим всю эту пакость братцем смысла не имело, к тому же тот на правах друга Хайнриха был занят регентом и девицами, оставалось хоть чем-то сбить злость до вечерней пирушки.

– Граф, вы очень заняты?

– Занят? – Савиньяк оглянулся. Позади расправляла шитую серебром перчатку бывшая маркграфиня.

 – Не сказал бы. Рад, что вам стало лучше.

– Я в этом отнюдь не уверена.

– Мое отсутствие было бы превратно истолковано.

– Кем? – без особого вдохновенья откликнулся Эмиль. – Гаунау?

– Свитой его высокопреосвященства. Она немногочисленна, но весьма наблюдательна, а ссоры между союзниками лучше скрывать. Я имею в виду ссоры сугубо личные. Ее высочество Матильда по большому счету не желала мне дурного. Мне следовало войти в ее положение, раз уж она не смогла или не захотела войти в мое.