Волшебный компас Колумба. Неизвестный шедевр Рембрандта

Вдруг прибор заработал, и женский голос проговорил:

– Разворот на сто восемьдесят градусов!

Платон Николаевич тяжело вздохнул и выжал сцепление.

Тоня шла за страшным горбуном, лишенная воли к сопротивлению. Вокруг были поваленные надгробия, разросшиеся кусты. Страх и безысходность поднимались со дна ее души, из-под тяжелого и душного покрова апатии.

Куда ведет ее этот страшный человек? Что ему нужно от нее? Что ждет ее в конце пути?

Она попыталась остановиться, но ноги не слушались ее, они переступали в том направлении, куда подталкивал ее горбун.

Впереди за густыми кустами показалось какое-то массивное строение – квадратная постройка из черного камня.

Должно быть, какая-то семейная усыпальница.

Ко входу в эту усыпальницу вели широкие гранитные ступени.

Горбун подтолкнул Тоню к этим ступеням, она послушно поднялась по ним. Горбун достал ключ, открыл замок, втолкнул девушку внутрь склепа.

По сторонам от центрального прохода располагались каменные саркофаги, закрытые массивными плитами с вырубленными на них надписями. В глубине склепа, у задней стенки, виднелось высокое надгробие, обелиск из черного полированного гранита.

Однако горбун не пошел к нему. Он остановился возле одного из саркофагов, нажал рукой на верхнюю плиту.

Плита отъехала в сторону, открыв внутренность саркофага.

– Полезай внутрь! – приказал горбун.

Тоня почувствовала ужас от того, что ей предстояло.

Оказаться заживо погребенной в саркофаге! Может быть, разделить его с давно истлевшим покойником!

Она попыталась сопротивляться – но попытка эта была вялая, бессильная, и даже сам ужас перед погребением заживо был какой-то вялый – у нее не было сил даже на страх.

Горбун подтолкнул ее, помог подняться по каменным ступеням, толкнул в спину – и она сама не поняла, как оказалась в саркофаге.

К счастью (если в ее положении уместно употреблять это слово), покойника в саркофаге не было, она была там одна.

Каменная крышка саркофага со скрежетом вернулась на место, Тоня оказалась в непроницаемой тьме.

От холода мысли ее начали понемногу проясняться. Хотя, возможно, холод был ни при чем, возможно, просто заканчивалось действие того препарата, который подсыпал ей Платон Николаевич.

На смену вялости и апатии пришел страх.

Ее заживо похоронили! Скоро в саркофаге закончится воздух, и она умрет от удушья!

Минута шла за минутой, но дышать было по-прежнему легко, хотя воздух был тяжелый и спертый. Должно быть, в саркофаге была предусмотрена вентиляция.

Значит, удушье ей не грозит. Но от этого ее положение не становится лучше. Она не умрет от удушья, но умрет от холода, от жажды, да просто от страха. Потому что с прекращением действия наркотика на место апатии пришел леденящий, всепроникающий ужас.