Воронцов. Перезагрузка

Мужики закивали одобрительно. Степан пробурчал: «Всё по справедливости, Егор Андреевич. Слишком уж вы по-доброму к нему отнеслись. Я бы за такие делишки…» — он не договорил, но по лицу было понятно, что наказание предложил бы куда более суровое.

Я посмотрел на горшок в руках — тяжёлый, звенящий от серебра и медных монет — и подумал: «Вот тебе и стартовый капитал». И на мельницу хватит, да ещё и на пару изб останется, а может, и на что-то более амбициозное. А Игнат — да пусть катится, куда хочет. Уваровке без него будет только легче дышаться. А то что — князю не отдал, на суд не повёл? Ну может, я ещё не прижился здесь окончательно, но справедливость есть справедливость.

В общем, если откинуть этот неприятный инцидент с Силычем, то в принципе утро в Уваровке выдалось хорошим — ясным, тёплым, пропитанным запахами сена и утренней свежести. Но я всё ещё кипел после этой сцены, адреналин медленно отступал, оставляя после себя странную пустоту. Горшок с игнатовыми сбережениями так и был в моих руках, как трофей после выигранной битвы.

Крестьяне, что толпились возле того самого сарая, где был связан Силыч, всё гудели, обсуждая изгнание старосты. Разговоры становились оживлённее — люди словно проснулись после долгого сна, обретя голос. Я окинул их взглядом, прикидывая, как бы побыстрее разогнать этот сельский митинг. Дел было невпроворот, а день только начинался.

Я окликнул Прасковью, к которой жалась Аксинья чуть в сторонке, как будто боялась, что я их тоже выгоню вслед за Игнатом.

— Прасковья, — начал я, стараясь говорить помягче, — давай, бери Аксинью и шуруйте домой, обживайтесь.

Она удивлённо заморгала, как сова на ярком солнце. А Аксинья ещё крепче за подол матери уцепилась, маленькие пальчики вцепились в ткань так, что костяшки побелели.

— Как обживаемся, барин? Куда обживаемся? Куда нам… — начала она бормотать, голос дрожал от неуверенности.

— Домой, говорю, возвращайтесь, — я кивнул на избу, где ещё буквально вчера они с Игнатом жили вместе. — Нечего чужую жилплощадь занимать. Вот ваш дом теперь, только без ворюги этого. Идите да живите спокойно.

И тут-то наконец до них дошло. Прасковья закивала, глаза заблестели — не от слёз, а от неожиданного счастья. Аксинья вытаращила на мать глаза и робко улыбнулась:

— Мама, мама, а мы обратно будем дома жить?

И тут Прасковья вдруг всплеснула руками и аж заголосила:

— Барин, Егор Андреевич! Так, а может быть, вам в дом перебраться? Он и новее, и крепче! А то ведь ваша изба… ну, того… не барская вовсе!

Селяне тут же загомонили, подхватывая: «И правда, боярину-то лучше в хороший дом перебраться!» «Что вам в старой избушке маяться!» «Игнатова изба — она крепкая, добротная!»

Я же только хмыкнул, махнув рукой:

— Э, нет, голубушка.