Воронцов. Перезагрузка

Я зашёл в дом, и сел у потухающего огня в печи, слушая, как трещат угли, переговариваясь между собой тихими потрескиваниями.

Ночь пришла внезапно, как нежданный гость, накрыв деревню тёмным покрывалом. Через открытые ставни было видно, как зажглась первая звезда — такая же одинокая, как и я в этом странном времени.

Машка сейчас на кухне, наверное, ставит чайник на индукционную плиту, ругается на вечно глючащий сенсор… Грудь внезапно сжало, будто медведь придавил лапой, а в горле застрял комок размером с куриное яйцо.

Я представил её у плиты в нашей тесной студии, где в то утро я так и не допил кофе. Она, наверное, удивляется моему исчезновению, звонит друзьям, может, даже в полицию обратилась. А я здесь сижу у печки, словно попал в какую-то сказку, из которой нет выхода. Мысли от этих воспоминаний кружились, как осенние листья в ветреную погоду.

Сон пришёл тяжёлый и я провалился в него, не помня, как добрался до кровати.

Проснулся я от того, что кто-то настойчиво тыкал меня в бок. Открыв глаза, увидел Митяя, который стоял над кроватью с дымящейся плошкой в руках. От неё исходил аппетитный аромат — что-то вроде каши с молоком и мёдом.

— Доброе утро, боярин! Пойдёмте завтракать, пока тёплое, — бодро произнёс он.

Я потянулся, разминая затёкшие за ночь мышцы, оделся и подошёл к окну. Солнце только планировало восход, окрашивая небо в багрянец, будто кто-то пролил брусничный морс на небесный холст. Глянул на стол. А на нём красовалась плетёная корзина, туго набитая разными свёртками. Сквозь грубую холстину проступали очертания луковиц, моркови, пучка какой-то зелени — то ли укроп, то ли петрушка. Сверху аккуратно лежали яйца, ещё тёплые, видно, только что из-под курицы. Из-под полотенца выглядывал румяный край пирога, от которого исходил дразнящий аромат сдобного теста.

— Кто? — спросил я, кивая на корзину.

— Да кто ж знает, — пожал плечами Митяй. — Утром услышал только, как калитка скрипнула, вышел посмотреть, а корзина стоит перед сенями. Видно, добрые люди.

Завтрак оказался целым пиршеством. В глиняном горшке оказалсь та самая каша с молоком, запахом которой Митяй меня пытался разбудить. Лепёшка из грубой муки похрустывала с каждым укусом. Пирог с капустой и яйцом просто таял во рту. Я ел, чувствуя, как благодарность за этот завтрак разливается по телу теплее утреннего солнца. Когда ещё я так наслаждался едой? В Москве завтрак — это быстрый кофе на бегу и бутерброд в метро в лучшем случае.

— Митяй, после завтрака пойдем червей накопаешь, — сказал я, доедая последний кусок пирога. — На рыбалку же собираемся! Как раз на утренней зорьке клев должен быть отменный.

Доев и одевшись, мы вышли из дома.