Воронцов. Перезагрузка

Митяй, прихватив лопату, направился в сторону навозной кучи у соседского двора, которая встретила нас резким аммиачным запахом. Я поморщился, зажав нос рукой, но Митяй, кажется, даже не заметил «аромата».

С самого краю кучи Митяй сноровисто вонзил лопату, подковырнув верхний слой.

— Ооо, да тут их! — его голос выражал неподдельный восторг, когда пласт земли открыл копошащийся клубок из червей, которые извивались так, словно пытались сложить ругательства на азбуке Морзе.

Сорвав неподалёку широкий лист лопуха, я подсунул его Митяю:

— Давай, собирай. Только побольше, рыба любит сытно покушать. — Хохотнул я.

Прихватив удочки, которые мы вчера сделали, мы отправились в направлении, которое указал вчера Илья.

Дорога к реке петляла меж берёз, и с каждым шагом я всё больше поражался тому, что открывалось перед глазами.

Лес встретил нас первозданной тишиной, нарушаемой лишь птичьим пением да шелестом листвы под лёгким ветерком. Стройные белоствольные берёзы стояли словно крестьянки в белых сарафанах, их изумрудные кроны переплетались высоко над головой, создавая живой собор из зелени и света. Между ними то тут, то там виднелись могучие сосны — великаны, чьи макушки терялись в небесной синеве, а могучие стволы, покрытые медно-рыжей корой, источали смолистый аромат.

Боже мой, какая же это была красота! Ничего общего с теми жалкими остатками лесов, что я помнил из двадцать первого века — чахлыми посадками вдоль автострад, где каждое дерево боролось за выживание среди выхлопных газов и желанием дорожников их спилить. Здесь же природа царила во всём своём великолепии: нетронутая, девственная, живя настоящей жизнью.

Под ногами пружинил толстый ковёр из прошлогодней листвы, мха и хвои. Воздух был настолько чист, что, казалось, его можно было пить, как родниковую воду. Чуть дальше, он густел с каждым шагом, наполняясь новыми ароматами — пахло мокрым камнем, водорослями и чем-то болотным.

Между стволами мелькали белки, поднимая переполох своей возней, где-то в далеке стучал дятел, выбивая дробь по сухому дереву и куковала кукушка. Вспомнился анекдот, когда кощей бессмертный прогуливаясь по лесу, изгалялся над кукушками, спрашивая сколько ему осталось жить.

Изредка виднелись звериные тропы — может медвежьи даже, а может волчьи или лосиные. Следы жизни были повсюду, но жизни дикой, свободной.

— Вот по всей видимости и Быстрянка, — Митяй остановился на обрыве.

Внизу была река, которая выписывала серебристые петли, разбиваясь о валуны. Издалека вода звенела так, как будто кто-то без конца разбивал хрусталь. Поток несся стремительно, играя бликами на восходящем солнце, то исчезая в тени прибрежных ив, то вырываясь на открытые плёсы, где становился почти прозрачным.