Вспышка страсти

– Моих друзей! Опомнись, Майлз! Неужели ты хотя бы на минуту мог подумать, что кто-то из моих друзей или из друзей Розалинды способен на такую мерзость?

– Я читала совсем другое о письмах с угрозами, – задумчиво протянула Мэри. – Они почти всегда написаны кем-то близким.

– До чего отвратительно. – Том заметно побледнел.

– Думаю, не стоит больше говорить об этом, – объявила тетя Гарриет, начиная разливать кофе. – То, что сказал Майлз, успокоило нас и поддержит Розалинду. Узнав, что она не единственная жертва и что Мариса и Данелла тоже получали такие письма, Роуз взглянет на ситуацию с другой точки зрения. Остается только сожалеть, что с самого начала кому-то пришла в голову больная мысль посылать их. – Решительно положив конец этой теме, она направилась в большую гостиную.

Никто надолго не задержался. Гарольду не терпелось вернуться к Розалинде, хотя тетя Гарриет взяла с него обещание, что он не станет ее будить, чтобы сообщить новость, а подождет до утра.

Мэри вцепилась в руку Тома, как влюбленная школьница, Фил горел желанием поскорее вернуться к своему роялю, и только Майлз, по-видимому, готов был остаться, чтобы насладиться большим бокалом бренди и сигарой. Мы оставили его с тетей Гарриет, которая, казалось, была не прочь побеседовать с ним, и молча пошли на виллу Фила, при свете поднимающейся луны ступая по мягким сосновым иголкам.

– Ну как, ты не передумала послушать новое произведение Тома Кэллоуэя?

– Нет, конечно, нет. Не могу придумать ничего более приятного. Ты играл его пьесу на своем последнем концерте, да?

– Да. Этот человек – гений. Ты только послушай.

Я с готовностью устроилась на одной из больших подушек, а Фил сел к роялю. Я не была достаточно компетентна, чтобы судить, гений Том Кэллоуэй или нет, но, на мой вкус, его музыка была слишком резкой, и я с трудом улавливала основную мелодию. Я охотнее послушала бы Шопена или Листа, но не собиралась признаваться в этом Филу. А кроме того, мои мысли были полностью заняты Джонатаном. Завтра. Всего через несколько часов. Я чувствовала вкус его губ, ощущала прикосновение его рук к своему телу и физическую боль желания.

– Повторяю в третий раз, Дженнифер, – недовольно сказал Фил. – Тебе понравилось или нет?

– Это был замечательный музыкальный отрывок, Фил. Сыграй, пожалуйста, вальс Шопена ре-диез…

– Опус шестьдесят четыре, номер два, – поморщился Фил. – Ты никогда не пробовала посчитать, сколько раз я уже издал для тебя эту чертову вещь?

– Мне, все равно. Она прекрасна.

На секунду мне показалось, что Фил собирается сказать что-то еще – что-то касающееся меня, но он резко повернулся к роялю и заиграл вальс с гораздо большей экспрессией, чем было необходимо.

На следующее утро я проснулась в шесть часов.