Взять живым!

Генерал умышленно не напоминал Линтвареву грехи, за которые его убрали из штаба армии, считал это слишком примитивным воспитательным приемом, умолчать было более благородно и действенно.

— Желаю вам найти в себе силы и необходимые качества для того, чтобы поправить положение.

Линтварев все время ждал — вот-вот Бойков бросит ему в лицо обидную фразу о прошлой провинности. И то, что генерал не вспомнил об этом, еще больше обостряло сознание собственной вины.

Из полка Караваева генерал поехал на то направление, где наступала дивизия с приданной ей штрафной ротой.

— Помнишь, Степаныч, разведчик с нами однажды ехал, по спидометру километраж засекал и точно указывал место на карте?

— Как же, помню, товарищ генерал, его сон сваливал, вот он и хитрил.

— Так вот этот парень угодил в штрафники.

— За мальчишескую несдержанность пострадал.

Шофер удивленно поглядел на начальника:

— Это как же понимать?

— Один субъект нехорошо говорил о женщинах, а Ромашкин дал ему за это по физиономии.

— Надо помочь парню, товарищ генерал.

— Вот едем помогать. Жаль, если убит или ранен, — хороший разведчик.

Шофер невольно прибавил скорость, будто это могло решить судьбу того хорошего лейтенанта.

Усталый, удрученный большими потерями, командир штрафной роты доложил генералу, что Ромашкин отличился — помог задержать предателей-перебежчиков, а в наступлении вел за собой атакующих на левом фланге. Говорил Телегин как-то неопределенно, в прошедшем времени.

Генералу еще в штабе дивизии сказали — от роты остались единицы, и он боялся спрашивать о Ромашкине. Капитан тоже не говорил о том, что особенно интересовало члена Военного совета.

— Утром был жив. Сейчас не знаю.

Телегин стал вызывать по телефону «Шурочку», долго искал ее через коммутаторы, наконец радостно закричал:

— «Шурочка»? Сиваков — ты? Слушай, где у тебя разведчик, ну тот, Ромашкин? Живой? — И, обращаясь к Бойкову, доложил: — Жив, товарищ генерал.

— Прикажите направить его сюда.

Через час Ромашкин стоял перед членом Военного совета.

— Здравствуй, орел! Рад, что ты жив! Ну как, не ранило тебя?

— Цел, товарищ генерал! — улыбаясь, говорил Василий, счастливый и гордый тем, что его помнят, о нем беспокоятся.

— Ты знаешь, для освобождения из штрафной роты нужно быть раненым. Просто для формальности нужна хотя бы небольшая царапина.

Ромашкин виновато переступил с ноги на ногу:

— Нет, не зацепило на этот раз.

— Ты, может, не почувствовал? Бывает, в горячке боя не замечаешь. Иди вон в кусты, разденься: может, где-то под одеждой задело?

Ромашкин ушел в кусты, раздеваться не стал — уверен, нет ранения, — постоял, покурил, вернулся:

— Нет, товарищ генерал, никаких царапин.