Взрослые и дети. #Многобукв

То, что из дома ребенка их точно так же отдадут – хорошо, если в семью, а не в детский дом, – никому не приходит в голову ставить в вину сотрудникам. И что результат будет сильно разный, для ребенка – судьбоносно разный, тоже никто не хочет брать в расчет.

Это, конечно, больной вопрос – а как же потом отдавать? Ведь ребенок привяжется?

Да вот именно, что привяжется. И будет знать, как это делается – на будущее. И сможет потом привязаться к постоянным приемным родителям, и к супругу, и к своим детям. Конечно, расставаться больно и ребенку, и профессиональной семье.

Привязанность – это связь, которая не может быть разорвана без боли. Мы всегда платим болью за любовь, за то, чтобы быть живыми, так уж устроено. Можно облегчать расставание, передавая привязанность постепенно, можно думать, как сохранять связи, можно потом помогать ребенку собирать свою идентичность, связывая в единый узор части жизни, разные привязанности. Но это живая боль, с ней можно работать.

Зато ребенок депривированный, сидящий в манеже дома ребенка и механически машущий погремушкой, часто не выглядит страдающим. Сидит и сидит.

К любому идет на руки, любой скажет «мама», слушается, не хнычет, не скандалит. Ну, пусть еще посидит, плохо ли. А мы подождем, вдруг придут усыновители. А когда придут, мы их того, протестируем как следует. А когда они его заберут и начнут огребать все, что у него накопилось внутри за месяцы и годы «благополучного» сидения в манеже, мы их пристыдим: что же это вы, взяли и не справляетесь? Надо было вас построже тестировать…

Вчера у меня был своеобразный юбилей. Ровно десять лет назад мы сидели за праздничным столом с тортом и свечками – был первый день рождения дочки.

Она тоже сидела за столом, в детском стульчике и с бантом – как-то мы его прикрепили. Зазвонил телефон. Это была Мария Терновская, директор 19-го детского дома. Я там бывала раньше, еще до рождения Алисы, на тренинг даже ходила, потом на время ушла в мамские заботы. И вот звонит Мария Феликсовна и спрашивает, не хочу ли я пойти к ним психологом в службу патронатных воспитателей. И я прямо там, за столом, не думая ни минуты, говорю: «Да, хочу». Только сказала, что ребенок, на полную неделю не смогу. И согласилась.

Мама моя, помню, была в шоке: у меня ребенок, еще работа, и вообще: «Ты там не сможешь, это же несчастные дети, ты такая впечатлительная, нервы себе сорвешь, будешь болеть и все равно уйдешь». Маму, кстати, понять можно. Я и правда впечатлительная. И вообще всегда была тем самым «чувствительным ребенком», про которых психологи аж специально объясняют, как их растить, мимозно-орхидейных таких. У меня мог быть нервный срыв от прочитанной книжки, не говоря уже о каких-то реальных ситуациях, и вообще.