Запрет на вмешательство

Единственное, что я понимал прекрасно, так это то, что участвовать в этой игре со смертью мне очень не хочется, поэтому план Лиховцева прорываться на восток казался мне в тот момент более разумным.

Вот только делать это требовалось немедленно. В этом лесу не стоило задерживаться ни одного лишнего часа, поскольку если дождаться здесь рассвета, то шансы вообще никуда отсюда не уйти начнут стремительно приближаться к ста процентам. Тем не менее, пока я не наблюдал никаких приготовлений к выступлению. Нас привели в большой лагерь, где даже горело несколько костров в ямах, достаточно грамотно замаскированных рассеивающими дым ветками.

Большинство бойцов спали, и будить их явно никто не собирался.

Первым на допрос к особисту отправился Плужников, что выглядело вполне логично. Немца куда-то увели сразу после нашего прихода в лагерь, а нас оставили под охраной пары красноармейцев, сложив наше оружие и вещи здесь же неподалеку. За врагов нас явно не держали, но до решения начальника особого отдела оружие возвращать тоже не собирались. В принципе, достаточно лояльное отношение к нам объяснялось довольно просто.

Наверняка люди подполковника Лиховцева вели наблюдение за местностью, и многие здесь были в курсе того, что мы отошли в этот лесной массив на захваченном бронетранспортере. Видели они и крутившихся у опушки мотоциклистов, приехавших несколько позже по нашим следам. Потом немцы долбили по лесу артиллерией и авиацией, опять же явно из-за нас, что, вроде бы, тоже нам в плюс. Да и наличие пленного говорило в нашу пользу, но порядок есть порядок — армия, все-таки, а не школьная самодеятельность.

Плужников к нам не вернулся, но к нашим вещам подошел красноармеец и, перекинувшись парой слов с одним из приставленных к нам бойцов, забрал винтовку и другое имущество сержанта.

Он же увел на допрос Чежина, а потом и Шаркова.

До меня очередь дошла только часа через два, когда я уже начал всерьез беспокоиться беспечностью здешнего командования. Рассвет в окрестностях Умани в конце июля наступал примерно в пять тридцать, и оставалось до него уже не больше трех часов, а никаких признаков подготовки к передислокации я так и не видел. Они, похоже, всерьез намеревались пересидеть в этом лесу до следующей ночи, если, конечно, подполковник Лиховцев не собирался двигаться по немецким тылам днем, чему я, наверное, уже бы не удивился.

— Красноармеец Нагулин, — отвлек меня от размышлений все тот же боец, забравший раньше на допрос моих товарищей, — за мной.

Для своего штаба красноармейцы вырыли некое подобие блиндажа, больше похожего, правда, на какой-то погреб. Внутри я увидел грубый дощатый стол и пару неказистых, но прочных на вид скамей. Блиндаж разделяла на два помещения щелястая деревянная перегородка.