Зеркальная страна

Мне больно, горло охрипло от крика, и я стою на четвереньках в темноте. Шторм отшвырнул нас с главной палубы на оружейную, он яростно ревет и не дает Эл дышать.

На четвереньках стоял дедушка. Он оттолкнул меня так сильно, что я ударилась головой о палубу и искры из глаз посыпались, но при этом я продолжала видеть покрасневшее лицо Эл, выпученные глаза, дедушкины руки на ее шее, капающий с носа пот. Я продолжала слышать крики мамы: «Оставь их в покое!» Она тоже охрипла, потому что это была ночь после кафе «Клоун» и комнаты Синей Бороды, последняя ночь в Зеркальной стране. Последняя ночь нашей первой жизни.

Я пытаюсь вырваться, вернуться обратно – и тут мама с криком проносится сквозь меня, словно призрак. Она встает позади дедушки, поднимает над головой здоровую руку, в которой держит кормовой фонарь с «Сатисфакции». Дедушка оборачивается, смотрит на нее с усмешкой, подмигивает и говорит: «А ну-ка опусти, девонька». Мама не слушается. Она бьет его фонарем прямо по макушке. Снова и снова, пока звук не перестает быть твердым, коротким и белым, пока он не становится мягким, длинным и медно-темным.

Я стою на четвереньках на верхней площадке лестницы и дышу тяжело и быстро, как после пробежки. По спине бежит холодный пот.

Дверь в холл открывается, потом захлопывается, и я поспешно встаю. Голова кружится, стены вращаются.

– Кэт? – окликает Росс. – Ты наверху?

Я сглатываю, хватаюсь за перила. Опьянения как не бывало. Я чувствую себя больной, я взбудоражена и совершенно трезва. Головокружение возвращается, я стараюсь не обращать на него внимания. Оно не имеет ко мне ни малейшего отношения, как и тот страшный, мокрый, мягкий звук.

Росс ждет у подножия лестницы. Я выхожу в холл, и он бросается мне навстречу, крепко обнимает.

– Привет, блондиночка!

И мне ничего не остается, кроме как позволить ему меня обнять, вдохнуть его запах всей грудью, почувствовать, как исчезают тяжесть, страх и неуверенность. Я ненавижу себя за это, я боюсь сама себя, но ничего не могу поделать.

Росс сжимает меня в объятиях, потом отстраняется и гладит по щеке. Он снова плакал – глаза красные, лицо мокрое, волосы растрепаны ветром.

– Я гулял, – признается он. – Просто ходил кругами.

В горле ком. Все, что говорили Мари и Вик, все, что я думала, подозревала, старалась утопить в водке, – все обращается в прах, когда он стоит передо мной и смотрит на меня так, как не смотрел никто и никогда. Росс знает – точнее, всегда знал, – что происходило в этом доме, и все же смотрит на меня как ни в чем не бывало!

Поверить не могу, что он обижал Эл. Да в это даже полиция не верит!

И я чувствую свою вину… За то, что хотела его, была с ним, сомневалась в нем. За то, что я сделала ради этого.