Дьявол кроется в мелочах

Пожарный смерил его оценивающим взглядом с ног до головы и вдруг усмехнулся:

— Этот ваш человек сделан из стали. И нервы у него, надо признать, крепкие. Пожар потушила самостоятельно, еще до нашего приезда.

— Как?

— А как в книжках учат. Одеялом. Когда в окно бутылка прилетела, хозяйка квартиры не растерялась, сбегала в спальню, притащила одеяло с кровати, накинула сверху, а затем полотенцем начала хлестать, пока огонь не потух. Ни водой не заливала, ни сквозняков не устраивала, все четко, по инструкции. Все бы так решительно действовали. Так что нам тут делать нечего. Сворачиваемся мы, а не бездействуем.

Феодосий устремился в подъезд, взлетел по лестнице на второй этаж, ворвался в квартиру, дверь в которую была открыта. Там тоже толпились люди, но он выхватил взглядом Соню. Целая, невредимая и относительно спокойная, она давала показания. Вот же молодец девочка.

Для Сони появление Лаврецкого не осталось незамеченным. Она чуть повернула голову, легонько кивнула, то ли сообщая, что она его видит, то ли отвечая самой себе на какой-то внутренний вопрос.

Он приехал. Он был здесь. Он бросился на помощь.

Феодосий в ответ улыбнулся, разве мог он не примчаться, когда за несколько дней эта женщина словно стала частью его самого.

Чтобы не мешать, он обошел квартиру, в которой ничего не изменилось со вчерашнего утра, когда он покидал ее после бурной ночи.

В комнатах царил порядок. Все вещи лежали на своих местах. Интересно, злоумышленник, закинувший бутылку с горючей смесью, осознанно выбрал кухню, зная, что хозяйка имеет привычку частенько там сидеть, рядом со своей любимой кофемашиной, или действовал случайно? А может, он и вовсе увидел Соню в окно?

Тогда получалось, что он не просто хотел устроить пожар, чтобы отвлечь Соню или его, Феодосия, от чего-то важного, а реально хотел нанести Соне вред? Убить? Но за что? Или неведомый преступник считал, что в ее квартире находится он, Лаврецкий? Так на кого же объявлена охота, на него или на Соню?

Постепенно народу в квартире становилось все меньше, и наконец Лаврецкий с Соней остались вдвоем. Она подошла к нему, уткнулась носом в грудь.

— Я так испугалась.

— Ты — герой. — Он поцеловал ее в теплую макушку, от которой пахло почему-то летом, солнцем, сохнущим в сарае сеном.

Представив ее на сеновале, он задышал тяжело, чуть приоткрыв рот, как запыхавшаяся собака, потому что ему остро захотелось на этот сеновал, с которого он не выпустил бы ее несколько дней, не меньше.

— Ты удивительная. — В его голосе было столько нежности, что Соня подняла голову, посмотрела прямо ему в глаза, в которых отражалась и нежность, и любовь, которая бушевала у него внутри. Впервые за столько лет.