Двое. После

Выглядит он таким же отвратительным, как и в последнюю нашу встречу.

— Привет, — едва удостоив меня взглядом, буркает он и затем смотрит на Булата, который, стоит рядом.

Выражение его лица из ленивого за секунду становится удивленно-испуганным, и я этот момент ощущаю подобие триумфа. Потому что Булат высокий и красивый, а тощий Эдик в спортивном костюме на его фоне выглядит еще более жалким. Никогда не прощу, что по его вине мы перестали общаться с Кристиной, и что из-за него меня вышвырнули на улицу. А испугался он потому что наверняка уверен, что я рассказала Булату, как он до меня домогался.

Трус. Легко распускать руки, зная, что тебе за это ничего не будет."

"Конечно, Булату я про тот случай не говорила, за исключением того разговора возле ресторана, про который он, конечно, забыл. Тогда я тоже не собиралась ему жаловаться — просто объясняла, почему мне негде ночевать.

— Это Эдик, — нехотя представляю его Булату и специально отворачиваюсь, якобы для того, чтобы раздеться.— Парень Кристины. Правда, вряд ли я тебе про нее говорила.

— Ты рассказывала про обоих, — звучит над моим затылком и в следующее мгновение руки Булата избавляют меня от пальто.

Я смотрю на него в неверии, и даже про Эдика напрочь забываю. Он помнит тот наш разговор? Как такое возможно? Я думала, что тогда ему было все равно, что говорит надоедливая оборванка, от которой он мечтал поскорее избавиться.

— Что ты так на меня смотришь? — Булат слегка приподнимает брови, словно действительно недоумевает.

— Ничего, — сиплю я, и в тот же момент поверх его плеча замечаю маму, решившую заменить спешно ретировавшегося Эдика. По случаю дня рождения она нарядилась: на голове вместо обычного хвостика — высокая укладка, одета в ярко-желтое платье с кружевными манжетами и воротничком.

За два года она почти не изменилась, разве что совсем немного поправилась.

Почему-то стало колоть в носу.

— Привет, мам… — рука тщетно хватает воздух в поисках пакета с подарком, который я поставила на пол, когда раздевалась. — С днем рождения тебя.

Можно шагнуть к ней и обнять. Мы ведь два года не виделись, и это нормально, так ведь? Забыть о прошлых разногласиях и телефонной ругани, и на один день побыть обычными мамой и дочерью.

Как я, оказывается, хочу ее обнять, чтобы вдохнуть забытый запах. А она?

— Ну привет, заблудшая душа, — с бездушным весельем произносит мама, за секунду убивая мой наивный порыв. — Чего застыла, как неродная? Все уже за столом сидят.

Взгляд на Булата — и еще один, после которого выражение ее лица, как и у Эдика, меняется, становясь настороженным. Булат такой. Ему даже и говорить ничего не нужно — люди каким-то образом сами его чувствуют и начинают вести себя более уважительно.