Двое. После

— Это вам, — Булат протягивает маме цветы, которые мы купили дорогой из аэропорта. Напоминать ему не пришлось — он сам догадался.

Мама принимает букет, но на благодарную улыбку скупится — просто бормочет «спасибо».

— Пойдемте уже, — неловко разворачивается, задевая локтем дверной косяк. — Вас только ждем.

35

Не то, чтобы моя съемная московская квартира может похвастаться огромными площадями, но оказавшись в гостиной, в которую заходила каждый день в течение девятнадцати лет, я поражаюсь тому, насколько крохотной она выглядит.

Здесь почти ничего не изменилось: все те же настенные часы — подарок от супермаркета за собранные наклейки, те же голубые шторы, которые я однажды прожгла утюгом, за что была названа «безрукой коровой», тот же неустойчивый стол-книжка.

И даже воздух до жути знакомый: влажный и спертый, пахнущий салатами и табаком. Отчим привык курить в туалете.

Гости на нас смотрят. Тетя Галя — не скрывая демонстративного любопытства, Кристина — украдкой, отчим — странно-удивленно, словно мое появление стало для него сюрпризом. Эдик же, сидя неестественно прямо, гипнотизирует глазами ремень Булата.

Мы приехали без опозданий, но у троих из пяти присутствующих в тарелках я замечаю еду. У Эдика, у Кристины и у отчима. Помню, раньше мама не разрешала есть, пока все гости не соберутся.

— Всем здравствуйте, — приклеив к лицу улыбку, я обвожу взглядом стол. И чуть веселее: — Давно не виделись.

Тетя Галя единственная задорно восклицает «сколько лет, сколько зим», а голоса остальных сливаются в невнятное бормотание. Не нужно было сюда приезжать.

— Это Булат, — я поворачиваюсь к нему и заглядываю в глаза, безмолвно прося извинения за то, что его сюда притащила.

Его контраст со здешним интерьером и людьми ощущается сильнее, чем я могла представить, да и обстановка вокруг напряженная и совсем не праздничная. И главное, что никто не горит желанием что-либо исправлять.

Его приветствуют чуть оживленнее, можно разобрать даже отчимовское «здрасьте». Булат ограничивается кивком головы. Совсем не похоже, что он раздражен или разочарован — возможно, такого приема он и ожидал.

— Садитесь давайте, гости дорогие, — торопит мама, беря на себя обязанности тамады.

— Проголодались, небось, с дороги. Вы на поезде или на машине? — Не дожидаясь ответа, она бросает быстрый взгляд на меня и шутливо вздыхает: — Эх, Таисия, в чем только душа держится. Не раскормила тебя Москва.

Я ежусь, наверное, потому что эти слова адресованы не мне, а остальным. Дескать, вот, поглядите, за два года она даже поправиться не смогла, чего уж по другое говорить.

Ладонь Булата, коснувшаяся моей поясницы, заставляет меня опомниться и шагнуть к столу. Два свободных места между мамой и Эдиком.