Я убью тебя, милый

Мы с тобой все-таки не сломались, не упали лицом в грязь, многие не могут подняться на воле. Даже не верится, что сегодня я смогу спокойно уснуть. В бараке я постоянно держала ухо востро, чтобы не случилось беды.

Танька протянула мне длинную сигарету с ментолом и улыбнулась:

— Давай, Дашка, отучайся папиросы курить. Не солидно как-то. Я быстро от них отвыкла, даже сама не ожидала.

До Москвы оставалось километров десять. Я с трудом сдерживала слезы.

— Прости, Танька, прямо не знаю, что со мной такое. Кажется, что сейчас проснусь и увижу этот жуткий барак с тусклым, портящим зрение светом, эти сырые стены, покрытые грибком, эти железные койки и этих гадких баб, диктующих свои законы.

— Я тебя понимаю. — Танька достала из бар дачка маленькую сумочку и остановила машину у придорожного кафе. — Пойдем выпьешь что-нибудь — легче станет. Я тоже дура, не догадалась с собой бутылку прихватить. Хотела и забыла.

Мы зашли в кафе. Танька заказала для меня двойную порцию виски со льдом, а себе взяла стакан апельсинового сока.

— Мне нельзя, я за рулем, — улыбнулась она. — Я потом наверстаю.

Народу в кафе было довольно много. Веселая компания в углу праздновала чей-то день рождения. Вскоре шум заметно поутих, и я почувствовала на себе заинтересованные взгляды.

— Послушай, Танька, что они так на меня уставились? — занервничала я. — Я что, плохо одета? У меня телогрейка новая. Мне все бабы завидовали. Теплая, удобная. Я ее у Вальки за пачку чая выменяла. Платок тоже почти новый. Наверное, все дело в полукедах. Они уже старые. Я хотела казенные войлочные ботиночки прихватить, но не дали. Сказали, не положено. Заставили сдать. Мне даже жалко стало. Ведь ботинки хорошие, самое главное, что теплые. Но на воле в них, пожалуй, неудобно ходить.

— Ну, Дашка, ты даешь! — рассмеялась Танька. — Правда, я и сама только недавно адаптировалась. Сегодня мы с тобой все это дерьмо, пропахшее колонией, сожжем в камине. На воле нужно ходить в приличных шмотках.

— Телогрейку жалко. Ведь новая совсем.

— Дашка, ты что, доярка, что ли, в телогрейке ходить. В ней только на ферме работать!

— Может, ты и права. Я пока плохо соображаю. Мне кажется, что я в колонии всю жизнь просидела.

Допив виски, я потянула Таньку за рукав и тихо прошептала:

— Танюха, поехали. Уставились, словно девушку в телогрейке никогда не видели.

Мы сели в машину и дружно расхохотались. Я достала папиросу, помяла ее и жадно закурила.

— Ей-богу отвыкну, — улыбнулась я Таньке, — но только со временем. Сразу не могу. Знаешь, чего очень хочется?

— Чего?

— Крепкого чая.

— Приедем, будет тебе чай.

— С печеньем и конфетами, — мечтательно произнесла я.

— И с печеньем, и с конфетами, и даже с настоящим огромным тортом. Таким большим, что ты такого никогда не видела. Скоро доберемся.