Не верь мне

-Понимаешь, Сергей, - безэмоционально пояснял мне Андрей Игоревич, - Алексей – безнадёжно больной человек, и он не выдержит на зоне. Впочем, будем честны, я бы его закрыл, чтобы хоть чему-то его жизнь научила. Но боюсь, что даже бы это не сработала.

Объяснение про больного Гаранина тогда многое по местам расставит. Лёшка сторчится через пару лет, за год до того, как меня досрочно выпустят из тюрьмы.

Почему я согласился? Во многом из-за денег. Я понимал, что в ближайшее время мне не предвиделся подходящий шанс содержать уже не мою семью. К тому же, мне всё равно грозил срок, и я подумал, что какая уже разница, сколько.

Ещё не понимал до конца, что значат наши тюрьмы. И… и я так или иначе чувствовал себя виноватым, то есть заслуживающим наказания.

Взял на себя всю вину за Лёшку. И как обещал мне его отец, никто даже не задал мне лишних вопросов о том,  почему я вдруг изменил свои показания.

Глава 19

Глава 19."

"Аню выписали через два дня, и довольный ребёнок на всех своих парах полетел в школу, в очередной раз поразив меня. Опять-таки я в свои двенадцать лет такой учебной прытью не отличалась.

Впрочем, пусть лучше так. Сейчас мне кажется, что я полжизни изображала из себя амёбу, просто плывя по течению. В меру активная, в меру прилежная, в меру общительная. Ровно до того момента, как в моей жизни не объявился Ревизор. Наверное, наше школьное противостояние, впоследствии переросшее в этакий роман, было самым ярким событием юности. А потом и это вошло в привычку, мы вошли в привычку, хорошую такую и приятную, но… привычку. Является ли это причиной случившегося? Или же что-то другое? Потому что где-то во всём этом должна быть хоть какая-то логика.

Сергей дал мне три дня на то, чтобы переварить услышанное, объявившись в моей жизни ровно в тот момент, когда я впервые за последние дни осталась одна. Следил, что ли? А может быть, просто просчитал, что раз Аньку выписали, то у него будет больше шансов на беседу в формате тет-а-тет. Либо же просто совпадение.

В любом случае, это была пятница, последний день моего отпуска. Я возвращалась из садика домой, отведя туда вовсю зевающего Кроша. Шла и думала о том, что время – поразительная вещь.

Столько всего за две недели произошло. А порядка это в мою жизнь не принесло никакого, скорее даже наоборот, ещё больший раздрай.

На улице было холодно, первые настоящие заморозки. Измайлов топтался у подъезда, отчего-то не желая сидеть в своём чёрном танке. И было в этом что-то комичное, потому что сия великовозрастная бестолочь была в своей извечной кожанке, из-под которой, правда, всё же торчал толстый свитер, что, впрочем, мало спасало, потому что даже я смогла понять издалека, что он замёрз.