Жертвы осени

Ну, в общем, стали они в моей комнате искать, а у меня диван такой был… старенький, уже не выпускали таких, он мне от бабушки достался, я его любил, не позволял выбросить… у него спинка была как ящик, вверх открывалась, и там можно было белье постельное держать… Я туда портвейн прятал перед вечеринками в общаге, – вдруг слегка улыбнулся Вознесенский. – Так вот, открыл оперативник этот ящик, а там… – Он махнул свободной рукой и продолжил: – Пакетик к пакетику, аккуратненько так… какие-то безделушки, сережки по одной, браслетики, заколки… и пряди волос – в основном белокурые, длинные… Ну, тут соседка заголосила, начала меня проклинать на чем свет стоит, отец за сердце схватился, сестра испугалась, заплакала… А я смотрел на это все и не мог понять: что это и откуда? Ну, и до кучи нож там нашли.

Правда, потом по ходу выяснилось, что отпечатков нет на нем, но ведь это просто объяснить, верно? Вытер, мол, ручку, и все… А я ножа этого в руках не держал.

Он замолчал, опустил взгляд на столешницу. Васёна тоже молчала, переваривая сказанное Вознесенским.

Это не было похоже на желание обмануть молодую наивную журналистку, да и Вознесенский не выглядел прожженным уголовником, привыкшим изворачиваться, врать и не испытывать угрызений совести.

Она вдруг поймала себя на том, что испытывает к нему не отвращение и ужас, а скорее сочувствие.

– А разве вы адвокату это не говорили? – тихо спросила она, и Вознесенский, не поднимая головы, кивнул:

– Конечно. Я долго отпирался, твердил, что не виноват, не видел, не делал… а потом… Вы мне можете не верить, я понимаю, что мои слова звучат неправдоподобно… но… вы знаете, что такое «пресс-хата»? – Он поднял глаза, и Васёна кивнула – специфика статей, которые она писала, предполагала наличие таких знаний, но сейчас ей вдруг стало очень страшно: раньше всегда казалось, что это что-то такое эфемерное, из области ужастиков про тюрьму.

 – Ну, тогда я вам не буду рассказывать, как быстро можно убедить молодого, неопытного парня в том, что он жестоко заблуждается, когда отказывается подписывать протоколы или отрицает свою причастность. Я в какой-то момент понял, что меня просто убьют, если я не начну сознаваться."

"– И вы… сознались в том, чего не делали? – как завороженная спросила Василиса, не сводя с Вознесенского взгляда.

– А что бы вы сделали на моем месте? Когда уже нет ни единого целого ребра, когда почки болят, печень – да все? Когда у тебя не тело, а сплошной сгусток боли? Что бы вы сделали на моем месте, Василиса? Ну вот и меня следак сразу предупредил: «Ты подпишешь рано или поздно».