Жертвы осени

"

"– Что? С какой з-знакомой? – не понял Роман, и Васёна, нетерпеливо поправив очки на переносице, объяснила:

– Ты говорил, что твоя мама делает какие-то уколы старушке, а та знакома с потерпевшей Александровской – помнишь?

– Ну…

– Так ты не мог бы маму попросить, пусть она меня сведет с этой старушкой, а?

У Васёны сделался умоляющий взгляд кота из мультфильма, она уцепилась за руку Васильева и даже нетерпеливо подпрыгивала на одном месте. Они стояли под ярко светившим фонарем, ждали зеленого сигнала светофора, чтобы перейти дорогу.

– В-васька, я уже не думаю, что это х-хорошая идея.

– Рома! Ну Рома! А как я по-другому смогу к этой Александровской подобраться?

– Я не уверен, что ей б-будет очень п-приятно г-говорить об этом. П-поставь себя на ее м-место…

– Рома! – возмущенно перебила она. – Ну ты ведь сам сказал: надо с ней поговорить!

– Ну д-дурак был, это вообще не б-блестящая идея…

– Все с тобой понятно! – с досадой произнесла Василиса, убирая свои руки с его локтя. – Ты как папа – не зря же дружите!

– Ну, на меня т-твои истерики т-точно не действуют! – отрезал он, поймав рукав ее пальто.

 – Ты что, к-капризный ребенок, чтобы н-ножкой топать? В-взрослая больно? Так и в-веди себя с-соответственно!

Василиса слегка поутихла – ей стало стыдно за свое поведение. Виновато опустив голову, она пробормотала:

– Да, извини… ты, наверное, прав…

– К-конечно, я прав. Ты не з-замерзла? – Он снова сжал ее руки, поднес к губам, подышал на них. – П-почему перчатки не б-берешь?

– Да забыла просто… Ты не сердишься?

Роман только рукой махнул и не стал отвечать. Как будто она не знала, что сердиться на нее Васильев не в состоянии, что бы она ни натворила, ни наговорила и ни сделала…

Владимир Михайлович часто говорил ему, что Роман избаловал его дочь своим отношением – мол, нельзя позволять девчонке так собой вертеть, но Васильев с этим никогда не соглашался.

Василиса была девушкой умной и всегда чувствовала грань, переступать за которую не следует – вот как сегодня. Да, Роман сам обмолвился о знакомстве матери, но, взвесив все, решил, что вряд ли стоит тревожить наверняка мечтавшую забыть обо всем Александровскую.

Мать как-то рассказывала ему со слов старой библиотекарши о том, что практически вся жизнь молодой женщины прошла в попытках вылечить тяжелую затянувшуюся депрессию, которую в то время принимали за шизофрению и лечили соответственно.

Старушка вроде даже упоминала какого-то врача, который до сих пор помогал Еве и поддерживал ее."

"– М-может, тебе сперва с д-другим человеком поговорить? – нерешительно произнес он, опасаясь, что сейчас снова всколыхнет в Ваське ненужные мысли.

– С каким?

– Ну… есть в-врач… и вот его к-координаты я м-мог бы п-попросить.