Флеш Рояль. Соната для Бетховена

Мне нужна ты, а не твоя благодарность и признательность.

Динка снова обняла его, и они долго стояли так, пока под куртку не стал пробираться холод. Максим отодвинул ее от себя и посмотрел в любимые глаза.

— Ты должна простить и принять меня таким какой я есть, Дина, иначе у нас ничего не получится. Ты прекрасно знаешь, кто я и что я делаю. И я должен быть уверен в том, что и кто у меня за спиной. А если мне придется разрываться и воевать на два фронта, у меня просто не хватит сил, моя девочка, — он всматривался в ее лицо и пытался понять, правильно ли она его услышала.

— А если я не смогу… принять? — она храбро смотрела ему в глаза. — Ты отступишься?

— И не мечтай, — его улыбка была почти хищной, — я буду просто убеждать тебя дальше. А для этого мы должны поговорить. Сейчас. Я расскажу тебе все, как было, ты будешь меня спрашивать, а я постараюсь ответить на все вопросы, но чтобы мы больше к этому разговору не возвращались. Я хочу похоронить эту часть жизни, Дина, и больше никогда о ней не вспоминать, мне было слишком тяжело и больно проживать ее… Без тебя.

И она кивнула, соглашаясь, и даже тихо вздохнула, Максим понимал, как не хотелось ей вытягивать на свет все то, что она спрятала, как ей думалось, надолго. Но она тоже понимала, что с этим прошлым нужно покончить раз и навсегда, иначе они не смогут строить свою жизнь дальше.

Они вернулись в дом, поужинали, а затем Максим усадил ее на диван в холле, сам уселся на пол у ее ног и начал говорить. С начала. Со своего разговора с Бетховеном. Ему было проще, он недавно уже исповедовался на кухне перед Дининой матерью, а по тому, как напрягались руки его девочки, как она сама сжималась в комок, было видно, как непросто ей все это слушать. И вдруг…

Она опустила ему на голову ладонь и принялась гладить и перебирать волосы. Он тогда просто положил голову ей на колени, обняв живот, и говорить стало намного легче, теперь слова не рвали ему душу, а просто выливались вместе с чем-то мерзким, грязным, и ему казалось, что внутри становится светлее и чище.

— Почему ты не рассказал все это мне? — только и спросила она, когда Макс, наконец, умолк. — Ты считал меня совсем глупой? Разве я не имела права знать правду?

— Сейчас мне вообще кажется, что все можно было делать по-другому, потому что я теперь наверху и могу все видеть изнутри. Но тогда я понимал, что Маргарита требовала от отца избавиться от тебя, мне нужно было, чтобы она поверила, я не мог рисковать. Бетховен мог прожить еще год, а я никак больше не мог тебя защитить. Он просто посадил бы меня лет на двадцать, а тогда с тобой… Давай не будем об этом даже думать.

— Я ведь чуть не умерла, Макс, — рука, гладившая его волосы, напряглась.

— Я сам умирал, Дина.