\

С грустью вспоминала Инну Дмитриевну, которая с такой теплотой относилась ко мне и ни разу не нагрубила или посмотрела на меня с осуждением.

Я собиралась заехать в особняк за самыми необходимыми вещами, а потом снять комнату или, если повезёт, недорогую однушку на время, чтобы подумать, как быть дальше. Денег, что мне щедро выплатили после увольнения, хватало. У мужа я брать их не собиралась и говорить, куда направлюсь, тоже, хоть и не думаю, что для него с его связями стало бы большой проблемой меня найти. Всё же мне нужно было побыть одной и пережить своё горе.

Покинув больницу, нашла в приложении неподалёку парк и бесцельно слонялась по нему до самого вечера, пока не похолодало. Тогда я нашла поблизости недорогое кафе и, выбрав дальний неприметный столик, просидела до закрытия. Мне нужно было дождаться, когда все в особняке уснут, чтобы ни с кем не пересекаться. Особенно со свекровью, которой искренне желала гореть в аду.

Такси остановилось около ворот дома, так и не ставшего нашим. Я не знала, как долго задержусь, а потому отпустила водителя. В окнах свет не горел, значит, шансы, что все спят и не заметят мой визит, велики. Подходя к крыльцу, я заметила у гаражей знакомый ярко-красный седан и сердце забилось чаще в нехорошем предчувствии.

В столовой никто не потрудился убрать со стола остатки роскошного ужина и пустую бутылку дорогого коллекционного вина, которое Макс собирался открыть на рождение малыша.

Бесшумно ступая по лестнице, я поднялась на второй этаж, где находились наши спальни. Только вместо того, чтобы идти собирать вещи, ноги сами понесли меня в комнату мужа. Не дойдя несколько шагов, услышала звуки, от которых хотелось не то смеяться, не то плакать.

Дверь была неплотно прикрыта. Толкнув её, замерла, чувствуя, как и без того раненое сердце покрывается ледяной коркой, а потом ухает вниз с огромной высоты, разбиваясь на мельчайшие осколки.

Всё походило на какой-то нелепый анекдот. Лунный свет льющийся из не зашторенных окон выхватывал в темноте два силуэта: мужской, с остервенением двигающий бёдрами, и извивающийся под ним женский. Любовники были настолько увлечены друг другом, что не заметили, что за ними наблюдают.

— О, да, Максик, да! — мерзко верещала Абрамова, обхватив ногами талию моего мужа.

Бледная задница с мерзким хлюпающим звуком двигалась вперёд и назад, пока её обладатель, рыча, бормотал что-то несвязное.

— Лер-ра… — донеслось до меня утробное, сквозь повизгивания Нелли.

Я усмехнулась. Одинокая слезинка оставила на щеке влажную дорожку. Последняя. На этот раз точно слёз больше не осталось.

Выходит, пока «бракованная Лера» приходила в себя, мой муж времени зря не терял. Что ж, всё вышло так, как того добивалась его гадина-мать.