Отмычка от разбитого сердца

А главное дело, линия Маннергейма, она большая, к каждому доту часового не приставишь. Я уж и то стараюсь… вот, слышала, говорят, что на эти старые доты ходить нельзя, будто там арматура какая-то опасная? Кто об нее поранится, так долго не заживет, а может, и вообще окочурится. — Николай понизил голос, — это ж я слух распустил, чтобы поменьше туда таскались! Люське своей под большим секретом рассказал, после этого весь поселок только об этом и говорил! Только тсс! Это между нами!

— Однако собаке-то как плохо было, — возразила Надежда, — и мальчишек двое умерли.

— Ну, мальчишки, похоже, ягод волчьих объелись, — махнул рукой Николай, — это давно было, сейчас уж не выяснить.

А вот собака… Дед Семен лес как свой сортир знает, чего он в ту сторону поперся? Странно…

— Надо же, — Надежда вздохнула. — Я и не знала, что эти укрепления по всему Карельскому перешейку настроены… я думала, они севернее, ближе к границе…

— Да что ты! Это же такой рубеж был — в глубину больше сорока километров, да сто с лишним в длину… Маннергейм, он до войны в Финляндии президентом был…

— Вовсе и нет, — подала вдруг голос Аглая Васильевна, до сих пор безмолвно сидевшая на крыльце.

Видимо, у нее случилось очередное прояснение сознания.

— Как это — нет? — обиделся участковый. — Как же нет, когда про него у нас каждый школьник знает?

— Клавочка, посмотри у меня в тумбочке, в верхнем ящике! — важно проговорила старуха. — В черной тетрадке…

— Бредит, — вздохнул участковый. — Ну ладно, пойду я, и так уж с вами заболтался…

Надежда уже привыкла, что старуха называет ее Клавой, и не обижалась на нее. Кроме того, она научилась выуживать в редких репликах Аглаи Васильевны полезную информацию.

Она прошла в старухину комнату и выдвинула верхний ящик старой прикроватной тумбочки. Сверху лежало несколько выцветших фотографий — молодая девушка с решительным, серьезным лицом, в которой только с большим трудом можно было узнать Аглаю Васильевну; та же девушка в вязаном свитере и круглой шапочке возле каменной крепостной стены; снова она, но теперь рядом с высоким угловатым парнем в кепке и выцветшей гимнастерке без погон. Один рукав гимнастерки — пустой, заткнут за ремень. Ниже — несколько старых открыток: поздравления с Новым годом и другими праздниками, пожелания счастья.

И наконец, на самом дне ящика Надежда увидела толстую тетрадь в черном клеенчатом переплете.

Читать чужие письма и дневники неприлично, это Надежда знала с самого детства. Но Аглая Васильевна сама сказала ей про эту тетрадку, значит, хотела, чтобы Надежда прочитала ее записи. Правда, она назвала ее Клавой, но сути дела это не меняло.

Надежда открыла тетрадь.

Пожелтевшие страницы в мелкую клетку были заполнены аккуратным угловатым почерком.