Шлейф сандала

Мы с Нино вышли из парикмахерской, и она вдруг сказала:

- Я поняла, кто вы.

- Да? И кто же я, по-вашему? – мне стало интересно.

- Любовница моего брата! – процедила девушка, стараясь вложить в это слово весь негатив, на который была способна. – Поэтому я не могу находиться в вашем доме!

- Я не собираюсь вас здесь удерживать, - спокойно ответила я. – Но для начала нужно оповестить ваших родных, что вы нашлись.

- Дайте мне экипаж! Сама доеду до дома! – фыркнула Нино, останавливаясь. – Я не нуждаюсь в вашей заботе!

- Вы уедете отсюда только с кем-то из родственников, - терпеливо произнесла я, но во мне уже начинал закипать гнев. – Пойдемте.

- Вы не можете приказывать мне! – она даже с места не сдвинулась. – Я требую экипаж! Немедленно!

«Сказал «один» и молчу. И тишина внутри. Сказал «два» и молчу. И тишина внутри. Сказал «три» и молчу. И тишина внутри. Раз - кувырки без группировки, получаются неловки. Два - вис на согнутых руках, труднее сделать, чем замах. Три – мышцы пресса тренируй, на победу претендуй…».

Любимая считалочка помогла обрести спокойствие и в этот раз. Я медленно повернулась к Нино и, схватив ее за плечи, сильно встряхнула, приводя в чувство.

- Послушай меня, глупая избалованная девица. Я не собираюсь возиться с тобой. У меня нет на это времени. Либо ты идешь со мной, либо выметаешься на улицу. Уверена, что там тебя ждет много незабываемых встреч. И да, в моем доме могу что-то требовать только я.

Я развернулась и поднялась на крыльцо. За моей спиной послышались торопливые шаги. Вот так.

Пока Нино умывалась, я отправила Артемия в парикмахерскую, а Селивана послала в дом Эристави. Пусть забирают свою беглянку с глаз моих подальше. В записке я особо в подробности не вдавалась и написала лишь несколько строк, в которых сообщала, что Нино находится в моем доме.

После того, как девушка привела себя в порядок, ее напоили чаем с мятой и ромашкой, а Никита Мартынович накапал ей успокаивающей настойки. Нино больше не капризничала, но ее брови оставались нахмуренными, а губы плотно сжатыми. Сейчас она совершенно не напоминала мне Давида, а скорее своих бабок. Ни дать ни взять – дурная наследственность по женской линии.

Несмотря на позднее время, по дому бегала Машутка, возбужденная поздней активностью домочадцев. Прошка пытался ее угомонить. У Танечки лез зубик, и она орала так, что закладывало уши. В общем, вокруг происходило настоящее светопреставление, к которому я-то уже привыкла. А вот бедная Нино, похоже, находилась в шоке.

- Это все ваши дети? – спросила она, взглянув на меня исподлобья.

- Можно сказать и так. Дети чужими не бывают, - ответила я. – Особенно, когда на тебе лежит ответственность за них.

- И вам нравится вот так жить? – она обвела взглядом комнату.