Под британским флагом

Даже, какой год сейчас не помню, — нашелся я, потому что не терпелось узнать, как близко я к родной эпохе, сколько еще «прыжков» до нее?

— Тысяча семьсот девяносто четвертый, тридцатое апреля, — подсказал доктор. — А в каком году ты родился, помнишь?

— Нет, — ответил я после паузы, во время которой соображал, сколько мне сейчас лет на самом деле.

За честный ответ меня наверняка сочли бы сумасшедшим.

— Твой отец Роберт Хоуп говорил, что тебе осталось немного до совершеннолетия, — сообщил дородный мужчина и сделал вывод: — Думаю, тебе лет девятнадцать-двадцать.

В прошлую эпоху в Англии совершеннолетними считались достигшие двадцати одного года. Жители Туманного Альбиона не хуже китайцев чтят заветы предков, поэтому вряд ли возраст вседозволенности поменяли.

— Девятнадцати еще нет, — уверенно сказал я.

— Вот видишь, что-то вспомнил! — весело произнес доктор, как будто память возвращалась ко мне именно благодаря его стараниям. — Через несколько дней вспомнишь всё!

— Если вы расскажите мне обо мне побольше, я вспомню быстрее, — как бы в шутку, предложил я.

(Далее буду использовать «ты» и «вы» так, как привык на русском языке в двадцать первом веке, без оглядки на английскую склонность к унификации).

Доктор приподнял и опустил указательным пальцем правой руки пенсне за дужку, после чего проинформировал:

— Я о тебе знаю только со слов мистера Тетерингтона, — и посмотрел на стоявшего у двери мужчину.

Тот улыбнулся плотоядно и облизнул пухлые яркие губы, словно его пригласили отведать что-то очень вкусное, прошел вперед и сел на табурет, который стоял по другую сторону кровати у стены слева от окна, небольшого, но с девятью стеклами почти квадратной формы, закрепленными в раме, покрашенной белой краской.

На узком подоконнике стоял небольшой глиняный горшок, в котором росло что-то с мелкими красными цветками, может быть, герань, не шибко разбираюсь в домашних растениях. Штор или занавесок не было. Справа от оконного проема между этой стеной и кроватью и впритык к другой стене был втиснут узкий стол. На столешнице с трудом поместились бы три книги в длину и полторы в ширину. К стене над столом были приколочены три полки с книгами. Верхняя полка была заставлена полностью, средняя — примерно наполовину, а вот на нижней — всего одна, причем лежала. Судя по истрепанности и строгой черной обложке, это была Библия. Напротив кровати, через узкий проход, по которому мистер Тетерингтон прошел боком, у стены было что-то типа платяного шкафа, но без дверец, сейчас пустого, только на внутренней полке вверху лежало сложенное, шерстяное одеяло, вроде бы темно-красное с черными полосами, глядя на которое я сразу вспомнил казарму.