Развод. Тот, кто меня предал (СИ)

— Угробить себя решила? — шипит сквозь зубы и срывает с меня шапку.

Вжикает молнией и стягивает куртку, щупает ее.

— Охренеть! Насквозь мокрая. Ты вообще дура, Рита?

Отшвыривает ее на пол, сдирает с меня свитер, под которым только тонкая майка на бретельках. Как куклу ставит меня на ноги и срывает спортивные брюки. На коже остаются красные следы от ткани и его пальцев, но Мирон даже не думает извиняться.

Кучка на полу растет.

Он сажает меня ну пуф, становится передо мной на колени и снимает носки. Касается ступней. Я не чувствую этого прикосновения, потому что конечности онемели.

— Чего добиться хотела? — стягивает с себя футболку, ставит обе мои ноги себе на грудь.

Берет одну ступню и начинает тереть ее, опускает голову ниже, открывает рот и дует на кожу, греет своим дыханием. Я неконтролируемо открываю рот и облизываю потрескавшиеся губы.

Внутри меня разливается забытое тепло. Где-то там, в глубине, зарождается крохотная искра, которая тут же начинает греть грудную клетку.

По телу принимаются бегать мурашки, и я с удивлением смотрю на них. Я и не думала, что смогу что-то чувствовать, но сейчас отчетливо ощущаю нежность, клубящуюся внутри меня.

Она, не спрашивая разрешения, туманом распространяется по всем темным углам, наполняет их мягким свечением.

Согрев одну ступню, Мирон переключается на другую, даже не обращая внимания на то, как меня размазывает на маленьком пуфике. Массирует, опаляет горячим дыханием.

Все это так правильно, так катастрофически необходимо моему замерзшему сердцу. Мыслей нет, я вмиг опустела, не оставила после себя ничего — только лужицу, образовавшуюся под одеждой."

"Кто я? Кто мы друг другу? Я потерялась где-то в этой жизни, и, кажется, только он один, только Мирон сможет спасти меня. Взять за руку и вывести из этого гребаного лабиринта.

Не отдавая себе отчета, поддавшись порыву, я скатываюсь на пол, становлюсь на колени, переползаю поближе к ошалевшему Мирону и сажусь сверху на него.

Мои движения неспешны, но настойчивы. Я точно знаю, чего хочу.

Беру лицо Мирона и на секунду запоминаю его такого — растерянного, ничего не понимающего и до трясучки, до дрожи в теле жаждущего меня.

В нашем поцелуе нет голода, нет чувств на разрыв. Нет всепоглощающей страсти — опаляющей, обжигающей. Но есть что-то другое. Невероятно нежное, бережное, аккуратное. Он бережет меня, а возможно, даже боится.

Я и сама боюсь себя, потому что отключенная автоматика разума идет только по приборам.

Мы не играем в прятки, не выводим друг друга на эмоции. Мы знакомимся заново. Прошлых нас больше нет, а новых мы не успели поприветствовать.