1000 не одна ночь

— Интересно, когда она ехала сюда с другими шалавами, мечтающими раздвигать ноги перед богатыми египтянами или иудеями она понимала, что на самом деле ее могут продать, таким зверям, как мы? Представляла, что с нее снимут кожу, насадят на вертел и поджарят на костре, чтоб потом скормить мясо моим хищникам. Как думаешь Анмар захочет сырого мяса или жареного? Что если я скормлю ему ногу, а ее оставлю в живых, чтоб и дальше кормила моего монстра по куску в неделю?

Его голос был насмешливо тихим, но меня каждое слово привело в неописуемый ужас, и я широко распахнула глаза на последних его словах. Спазмом дикого приступа тошноты свело горло, и я с позывом скрутилась над полом, а изверг расхохотался оглушительно громко, так громко, что у меня заложило уши и грудь сдавило как стальными обручами. А ведь он это сказал на арабском…

— Ну что, Рефат, как считаешь все ли идиотки знают так хорошо арабский? Кажется, мне не зря подарили эту маленькую сучку.

Он вдруг схватил меня за ошейник и дернул наверх так сильно, что я стала на носочки, а овечья шкура спала на пол и теперь я от холода и от уждаса вся покрылась мелкими мурашками. Господи, какой же он огромный даже на носочках я едва достаю ему до плеча. И эти глаза они словно клеймят меня, пробивают насквозь, как иголками. Мне кажется ему не нужно даже разговаривать достаточно этого убийственного взгляда из-под густых черных бровей.

— Может быть она работает на Асада. Вот мы это сейчас и узнаем. Зачем вдруг мне подарили именно ее. Я не люблю и не верю в совпадения.

Я смотрела ему в лицо расширенными от страха глазами. Сейчас происходило нечто плохое. Нечто такое от чего взгляд этого зверя стал злым и полосовал меня по оголенным от страха нервам.

— Понимаешь меня, да? Хорошо понимаешь. И тогда все понимала. Зачем вышла? Кто надоумил спектакль сыграть?

Я отрицательно качнула головой и тихо ответила по-русски:

— Никто. Мне Слона было жалко.

И снова хохот. Как же хочется плюнуть ему в лицо, когда он вот так смеется надо мной как смеются над собачонками или забавными зверьками в тот же момент готовы пнуть ногой в любой момент.

— Жалко? Того ублюдка, который вас как скотину в фургоне перевозил? Голодом морил? Своих женщин чужакам продал? Эту мразь жалко?

— А вы чем лучше его?"

"Он вздернул подбородок, покрытый легкой щетиной. Было в этом ублюдке что-то надменное, высокомерное. Словно он какая-то высшая раса, а все остальные жалкие насекомые.

— Мы своих женщин не продаем.

— Вы их убиваете сами?

Приподнял за петлю выше, почти оторвав от пола и приблизив глаза вплотную к моим и у меня дух захватило от этой близости. Какие же они жутко-красивые его глаза.

— Верно — мы их убиваем сами.

Прозвучало как угроза или обещание и мне стало еще страшнее.