Расческа для Лысого

Как-нибудь покажешь?

– Перетопчетесь, господин следователь, – вежливо говорю я и выхожу из кабинета.

Забираю свои вещи и на крыльце встречаю… Ну да, его самого.

Я, конечно, овца, но два и два складывать умею. И кто позаботился о моей заднице, поняла сразу.

Хлыст стоит, пялится на меня через авиаторы и явно думает, что хорошо подсуетился. По крайней мере, на роже у него именно это написано. А мне опять смешно. Очень уж он на Арни похож этим намеренно каменным выражением лица. Прямо так и ждешь, что сейчас поднимет большой палец вверх и скажет: «Ай л би бэк!».

Картинка в моей голове настолько яркая и живая, что я не выдерживаю и начинаю громко ржать.

До истерики, до слез.

Представляю себе, как это выглядит со стороны: Хлыст, уверенный в себе, настроенный с готовностью принимать восхищение от спасенной дамы, и спасенная дама, бьющаяся в истерическом припадке. И все это прямо на крыльце отделения полиции. На глазах у курящих в сторонке сотрудников, посетителей и служебных, бл*, собак!

Картинка обретает объем и становится еще более смешной. Я понимаю, что не могу остановиться, живот болит, слезы текут по лицу, но, стоит поднять взгляд на каменную рожу Хлыста, как скручивает по-новой.

Он в недоумении оглядывается. Понимая, что на нас уже весь двор пялится, что-то раздраженно шипит сквозь зубы и за локоть тащит меня в сторону, к своей машине. Образ невозмутимого терминатора трескается, проглядывает недовольство и неуверенность.

Что, не ожидал, опер? Думал, на шею кинусь? Спасибо говорить? Всеми частями организма? А вот облом тебе! Я не просила помощи. Ни у кого! И особенно не хотела ее от тебя!

Идти тяжело, сил после истерического приступа нет совсем, поэтому Хлыст меня буквально тащит на себе.

Я не особо сопротивляюсь. Ничего он мне не сделает. Ну, пусть попробует.

В машине меня показательно пристегивают и суют бутылку воды. Я отпиваю, проливая половину на грудь, потому что руки дрожат.

Хлыст косится, заводит машину и едет.

Я немного прихожу в себя. Выдыхаю. Ну что, Ленка, от одной проблемы избавилась, другая подъехала. Решай, овца. Решай.

– Куда везете, Василий Георгиевич?

– Домой.

– Мой дом не в этой стороне.

– К себе домой. Не будь дурой, Мелехова. Хватит бегать.

– Василий Георгиевич, я вам что-то должна?

– А ты как думаешь? Легко было замять дело?

Я усиленно строю из себя дурочку, хлопаю глазками.

Незаметно запускаю руку в пляжную сумку и включаю диктофон на телефоне. Пусть будет. Надо же как-то из проблем выбираться.

– Сколько?

– У тебя столько нет, дура. А могло бы быть.

– Василий Георгиевич, я не просила о помощи. И не хотела ее.

Он тормозит. С визгом, еле успевая уйти с основной дороги в карман. Разворачивается ко мне. Смотрит зло и напряжённо. Сжимает челюсти.

Мне, наверно, должно быть страшно.