Расческа для Лысого

Гад какой!

Привет, значит, малех? Так? Словно нихера не было? Словно этих трех месяцев не было? Привет, малех? Серьезно, что ли?

– Привет, дядя Миша! А я и не узнала сразу. Поистаскался. В твоем возрасте надо следить за собой.

– В твоем тоже.

– Да пошел ты, тварь! Надо было по смс со мной поздороваться! Чего же традиции-то менять?

– Не мог. Ты меня блоканула.

– А так бы что? Поздоровался?

Я задыхаюсь, реально задыхаюсь рядом с ним, мне плохо, тяжело, коленки подгибаются, ноги не держат.

Я неожиданно понимаю, что не вывожу. Что мне надо срочно уйти от него, увеличить расстояние.

Необходимо.

И я делаю шаг назад, нащупывая ручку подъездной двери.

И через мгновение он протягивает руку и накрывает мои пальцы на ручке, поворачивает и заставляет меня сделать еще шаг. Внутрь. В полутьму.

У нас в подъезде две двери. И между ними пространство в метр. Оно темное, тесное. Вдвоем не хватает места. Разве что стоять, прижавшись.

– Ты охерел? – шепчу я, упираясь ладонями в горячую грудь, чувствую, как он начинает дышать чаще и глубже, хочу убрать руки, но некуда. Пытаюсь нащупать ручку внутренней двери, но Миша мне не дает.

 – Иди отсюда! Видеть тебя не хочу!

– Я хочу.

Он наклоняется, наваливается на меня, утыкаясь носом в волосы, шумно вдыхает:

– Пахнешь шалманом.

– Не нюхай! Отпусти меня, гад!

– Не могу, малех.

– Еще как можешь, – шиплю я, напрягая мышцы, чтоб отодвинуть от себя, оттолкнуть, но он не реагирует вообще! Только наваливается еще сильнее, и мне теперь трудно дышать, и тяжело стоять, и его горячее тело, его запах ослабляют меня, кружат уставшую голову, сводят с ума. – Три месяца как-то смог!

– Не смог, малех, не смог…

Руки его ложатся на бедра, тянут юбку вверх, и каждое касание, каждый сданный в борьбе сантиметр голой кожи, искрит электричеством так, что становится физически больно.

Он меня гладит, а мне больно! До внутренней дрожи, до подламывания коленок!"

"– Нет! Нет! – я уже понимаю, что будет дальше, чего он хочет, и это осознание дополнительно жахает по дурной голове, сразу включая уже, казалось бы, давно забытые центры удовольствия.

Мое тело помнит его. Хочет его. Так хочет! Невыносимо просто! И он это чувствует, настойчивый гад! Он это прекрасно считывает! И потому движения его вообще теряют осторожность, молния толстовки скользит вниз, открывая беззащитную грудь с острыми от возбуждения сосками.

Он смотрит на них своими чернущими в полутьме подъезда глазами, ругается чуть слышно, затем просто подхватывает меня под попу, подбрасывает выше, так, чтоб достать до груди губами. Я уже не сопротивляюсь. Это бессмысленно и глупо. Этот гад все видит, все понимает. Он уже победил! Он уже выиграл войну!

Его губы на моей груди воспринимаются как ожог.