Госпожа страсти, или В аду развод не принят

Сознание и рассудок понемногу возвращались, но с речью были проблемы, хотя внутри себя она произносила длиннющие монологи, смысла которых не понимала и сама. Только через две недели Коваль начала относительно нормально соображать, во всяком случае, Хохла узнала почти сразу, едва только он вошел в палату, вернувшись откуда-то. Радости его не было предела…

Он сидел рядом и, не стесняясь, плакал, держа Маринину руку в своей, а Коваль не могла ничего сказать ему, хотя очень хотела, и мыслей была полна голова.

– Киска моя маленькая, очнулась… ну, слава богу, теперь все наладится.

Девочка моя, ты нас напугала всех, киска… а я знал, что ты все равно вернешься…

Он все говорил и говорил, ему неважно было ее ответное молчание, достаточно того, что она просто смотрит на него и хлопает глазами, как кукла. Марина подняла руку и коснулась головы – она была плотно обмотана повязкой, висела какая-то пластмассовая штука с гармошкой, и Женька испугался, осторожно отвел ее руку:

– Не надо, киска, не трогай, это завтра уберут, там все уже в порядке.

Он так и не отошел от нее больше ни на шаг, что-то рассказывал, держал за руки, то и дело поднося их к губам, и только когда пришли делать перевязку, не выдержал и попросил так, словно Марина по-прежнему была нормальной и адекватной:

– Киска, я выйду, можно? Не могу смотреть, как они тебя мучают, убил бы, на хрен!

– Да уж, дорогой товарищ, погуляйте пока, – отозвалась перевязочная сестра, ловко снимая повязку.

– А то в прошлый раз чуть руку мне не сломал!

Хохол в своем репертуаре… Не смог вынести выражения ее лица и тех гримас, что она корчила во время перевязки, так как голос подать не могла, а боль была непереносимая.

После перевязки ей опять сделали укол, и Марина уснула, провалившись в наркотическое забытье, где ничто не доставало, не мучило, не причиняло неудобств.

Разбудил какой-то звук за дверью, что-то упало, резко звякнув, и Коваль проснулась, кое-как открыв тяжелые веки. В палате сидел Хохол, при первом же ее движении вскочивший:

– Что, киска? – но вспомнил, что ответить она не может пока. – Может, ты хочешь что-то? Я не могу догадаться, что тебе надо, а ты сказать не можешь… Во, давай я буду говорить, а ты глаза закрой, если угадаю, – предложил он, но она мотнула головой.

– Не хочешь? Ладно, уже скоро Ветка приедет, разберетесь.

Он со вздохом опустился на краешек кровати, осторожно погладил по щеке, потом, наткнувшись на Маринин взгляд исподлобья, убрал руку. Чтобы разбавить хоть чем-то гнетущую тишину в палате, Женька стал рассказывать, что без нее все идет не хуже, что Колька живет у них, пребывая в легком потрясении от увиденного, все рвется к ней, но никого не пускают.