Горец

Благо есть Мухаммед, радость и гордость родителей и всей родни, — горькая ирония в голосе Давида трогает меня за живое, я уже не так сильно на него сержусь.

— Послушай, Давид, поговори с девочкой, получилось некрасиво с твоей стороны по поводу Хади. Не гоже начинать отношения со лжи.

— Молчать и лгать — это разные вещи.

— Ты умеешь и молчать, и лгать.

— Во благо, бабушка. Ты же знаешь, что я не мог иначе поступить.

— Тем самым навредив только самому себе.

— Зато от меня отстали.

— Я всегда на твоей стороне, Давид. Иди и поговори с девушкой, — так, разговор какой-то мутный, требующий дополнительной информации, чтобы понять, о чем эти двое говорили. Торопливо ковыляю к кровати, успеваю сесть, прежде чем в комнату заходит Давид.

— Как самочувствие?"

"— Все нормально. Если есть эластичный бинт, можно замотать щиколотку и через пару дней вновь буду скакать горной козочкой. Как малышка? — это не дежурный вопрос, мне действительно тревожно за девочку после случившегося.

— Все хорошо. Она, по-моему, даже не испугалась. Сейчас находится с Ясмин.

— Это няня?

— Это моя тетя, она за ней присматривает, — ох, тяжело ему дается разговор о дочери, каждое слово прям выталкивает из себя. Подходит к кровати, садится, но не рядом, между нами еще два человека сядет.

— Хадя — моя дочь.

— Это мне сообщила твоя бабушка. Ты, я так понимаю, не планировал мне о ней рассказывать?

— Нет. Ты ж сама говорила, что детей тебе не надо, так что изменилось сейчас? — смотрит немного враждебно, пытаюсь не вспылить, а проявить выдержку.

— То есть, женившись на мне, ты бы её тут и оставил?

— А ты предлагаешь ее забрать в Сочи? Откуда вдруг возник этот материнский инстинкт, Алена?

— Я считаю, что дети должны жить с родителями. Да, я не собиралась рожать и возиться с младенцем, но тут вполне самостоятельный ребенок, большой, ночью спит, сказать пару слов сможет, что ему нужно.

— Хадя не говорит, — голос ровный, но у меня слишком музыкальный слух, я слышу горечь.

— Сколько ей лет?

— Четыре.

— Ну бывает, заговорит чуть позже, — без понятия, почему такой большой ребёнок не говорит, поэтому стараюсь многое понять по безмолвию Давида. Судя по всему, он не собирается меня посвящать в причины молчания своей дочери.

— Она глухая? — вспоминаю, как девочка не реагировала на крики людей, когда нас окружили, только стискивала ткань платья и смотрела на меня осознанным взглядом.

— По аудискринингу слух есть.

— Если слух есть, значит она слышит звуки, может разговаривать…

— Она не говорит, — раздражается Давид, встает с кровати и подходит к окну.

— Это с рождения?

— Нет, — хочется его треснуть. Тяжелым. Ну вот чтобы у него прям звон в голове был от удара. Бесячий, вредный.