Музейный артефакт

Костлявые холодные ладони сворачивают папирус в трубочку и кладут на небольшой поднос с кабалистическими знаками по окружности, где уже лежит отрезанная голова черной жабы. Бледные старческие губы неразборчиво шепчут какие-то странные слова, воздух в комнате будто густеет, время растягивается, а напряжение нарастает. Огонек смоченного оливковым маслом фитиля касается края письма, и оно с треском вспыхивает.

– Обращаюсь к тебе, великий Хазул[8], с просьбой продлить мои земные дни, а для облегчения жизни дать мне ученика и денег, – неожиданно громко говорит Мар-Самуил.

Папирусная трубочка чернеет, корежится, обугливается. Вверх поднимается черный дымок с отчетливым запахом горящего мяса…

Чучело совы вдруг взмахивает крыльями, каркает ворон, летучая мышь нарезает несколько кругов, насколько позволяет веревка, отрезанная жабья голова несколько раз квакает. Мар-Самуил понял, что его услышали.

* * *Топот копыт приблизился, стали слышны гортанные крики и ржание. Преследователи остановились неподалеку и действительно спешились. Сквозь дыру в стене он увидел, как факелы рассредоточились: иудиты расходились с дороги в разные стороны, осматривая прилегающую местность. Несколько огней направились к овчарне, то и дело ныряя к земле.

«Следы!» – с ужасом подумал юноша. Ветер постоянно выравнивает песок, засыпая старые следы, значит, они нашли отпечатки именно его ног…

Если бы сейчас появился волшебный джинн с предложением вернуть Кфира в шкуру раба и перенести в дом Авла Луция, который изощренно издевался и гнусно унижал его, юноша бы надолго задумался, и еще неизвестно – какой бы дал ответ…"

"Что же делать? Кому молиться? Зевсу-громовержцу, Яхве, Атону или новому святому – Иисусу? Эти имена он слышал от таких же рабов, которых Рим собирал со всего света. Каждый из них имел своего Бога. А у него не было никакого… Но был магический перстень, который чрезвычайно ценил отравленный Марк! Не зря же! Обычная железяка не могла вызвать столь трепетного отношения…

Кфир быстро достал чужой талисман и надел на безымянный палец правой руки. На этот раз он сидел как влитой! К тому же от него исходило приятное тепло, мгновенно согревшее все тело. Инстинктивно юноша поднес руку к самым губам, поцеловал перстень, тихо, но страстно произнес:

– Помоги мне, великий!

Он не знал, к кому обращается, да сейчас ему это было и не важно.

– А убийца Гершам пусть сгорит в геенне огненной! – добавил он свою затаенную мечту. – Выполни мою просьбу, и я буду твоим верным слугой!

По развалинам овчарни пронесся порыв ветра. Камень налился красно-желтым светом, который на миг осветил помещение.