Наглец

На ногах вместо испорченных сапог из натуральной кожи — замшевые сапоги на ненормально-адекватном каблуке.

Обвожу взглядом всю её фигуру, желая повторения хоть какого-нибудь прошлого эпизода — она на моих руках или на плече — плевать, лишь бы так же… обжигающе близко. Хочу гореть с ней в одном пламени; заставить её раскрыться и скинуть эту дурацкую маску холодной и сдержанной леди, которая идёт ей так же, как Шастинскому — балетная пачка.

Она должна стать моей.

Во что бы то ни стало.

* * *

Глядя на неё сейчас, понимаю, что мне мало просто смотреть — я должен её чувствовать.

И чем ближе — тем лучше.

Пропускаю момент, когда оказываюсь к ней вплотную — настолько, что чувствую её дыхание на своих губах; кажется, в её расширившихся от шока зрачках вижу себя — отражение абсолютно безумного, неуёмного и бесконтрольного желания.

Она помолвлена — я это помню так же чётко, как манную кашу Шастинского в кровати Соколовского в детском саду — но именно сейчас мне на это абсолютно похуй, потому что я ведь на полном серьёзе собирался добиваться её даже несмотря на это. Я не верил в любовь, потому что в двадцать первом веке балом правят деньги, связи, социальный статус и какие угодно привилегии, но уж никак не сантименты, хотя мне казалось, что в далёком две тысячи тринадцатом я был способен на чувства. А стоило мне вновь столкнуться с Полиной — этой дерзкой, своевольной, гордой стервой, шагающей по головам ради достижения собственных целей — как я с готовностью собрался пересмотреть собственный взгляд на некоторые вещи, словно потерявший собственную волю пёс.

Она была права, когда назвала меня «комнатной собачонкой» — отчасти — и всё же я не мог от неё отвернуться.

Электрический ток буквально вышибает из меня дух, стоит моим губам накрыть её в абсолютно диком поцелуе, словно тысяча игл разом впивается в кожу; ладони начинают вибрировать от напряжения и желания почувствовать тело Молчановой, и мой воспламенённый мозг не придумывает ничего лучше, как стиснуть её бёдра сквозь тонкую паутинку чулок. Не фонтан, конечно, но пока мне хватает и этого.

Хуже становиться, когда я чувствую её слабый и неуверенный ответ на своё откровенное безумие.

Слышу чей-то демонический рык и понимаю, что это я рычу, вжимая Полину в стену и набрасываясь на её губы с удесятерённой силой — просто потому, что иначе не могу.

Свихнусь, если не будет настолько резко, грубо и первобытно-страстно.

Правда, моя эйфория длится недолго: уже через секунду Полина начинает яростно сопротивляться, выбивая на удивление сильными ударами кулаков несчастные крохи кислорода из моих лёгких. В конечном итоге не это заставляет меня выпустить её из своих объятий, а каблук её сапога, опустившийся на мою ногу.