Спят усталые игрушки

Однако у редакции было иное мнение, потому что подборку предваряла небольшая статья, где Нинель называлась «одаренной поэтессой с ярко выраженной индивидуальностью».

Я схватила телефон и стала напрашиваться в гости к дарованию.

Уж не знаю, как там обстояло у Сундукян дело с божьей искрой, но домашнее хозяйство явно не ее хобби. В небольшой прихожей кучей, вперемешку с уличными ботинками, валялись тапочки, а по полу мотались клочья пыли.

Небольшая кухня, куда провела меня Нинель, выглядела не лучше: грязно-серые занавески, плита в жирных пятнах, липкая клеенка и гора немытых чашек.

– Кофе хотите? – любезно предложила хозяйка.

Я секунду поколебалась, разглядывая заляпанный чайник. Лучше бы не рисковать, а сразу отказаться. Но язык машинально произнес:

– Спасибо, с удовольствием.

Нинель налила напиток в не слишком чистую чашку и спросила:

– Что привело вас ко мне? – И добавила: – Кажется, мы встречались раньше, но никак не вспомню где. Знаете, я близорука и у меня отвратительная зрительная память. Бывает, встречу человека, чувствую, что мы знакомы, а кто он, убей бог, не помню…

Я глотнула кофе и удивилась – необыкновенно вкусный, такой выпью с удовольствием даже из сомнительной посуды. А вот напоминать Нинель о нашей первой встрече на ее собственных «поминках» мне ни к чему, и ее отвратительная зрительная память мне только на руку.

Смакуя кофе, я вытащила из сумки листочки и, сделав восторженную мину, залепетала:

– У меня такая обычная внешность, что вечно за кого-то принимают… Извините за беспокойство, Ниночка, пишу стихи, а посоветоваться не с кем… Вот на днях попал в руки журнал с вашей подборкой, и так захотелось с вами побеседовать, но сначала прошу автограф…

Нинель расплылась в довольной улыбке и принялась старательно расписываться на подсунутых ей листочках.

– Принесли свои стишата? – спросила она, закончив процедуру. – Давайте взгляну.

Я сунула ей в руки тетрадь.

– Нуте-с, – пробормотала поэтесса и с чувством принялась декламировать:

Под мостом Миработихо Сена течети уносит нашу любовь.День догорел, пробил час,Я осталась, а день угас.Чтение заняло у нее минут пятнадцать. Потом, взяв в руки карандаш, Нинель начала объяснять мне мои просчеты.

Глядя, как она ловко разделывает произведение выдающегося французского поэта Аполлинера в моем вольном переводе, только подивилась. Небось, узнай, какому перу принадлежат строки, мигом закатила бы глаза и с придыханием сообщила: «Потрясающе!»

А так: образ невнятный, метафоры неоригинальны, стиль хромает, чувства странствуют.

Слушая эту разгромную рецензию, я невольно вспомнила наши семейные фокусы.