Сводные

Кай мгновенно убирает с моей талии руки, а я могу думать только о том, что, слава богу, это был не отец.

Он бы так деликатно и в то же время издевательски кашлять не стал.

На пороге действительно стоит Розенберг. И его лицо перекошено отвращением так, будто он только что сбился с такта, потому что музыкальное сопровождение взяли фальшивую ноту. По крайней мере, раньше такое лицо, я видела у него только на репетициях.

— Так это он, что ли? Твой хваленый боксер? Вот этот дрыщ-извращенец, который решил, что это здорово лапать собственную сестру?

Кай дергается, но я хватаю его за рукав в последний момент.

— Уйди, Яков. Ты здесь лишний.

— Да ну? — смеется он. — А хочешь, я сейчас твоему отцу расскажу, что только что увидел, и посмотрим, как он твоего братца с двадцать первого этажа спустит? Я, значит, позвать вас решил за стол, а вы тут… Ладно он, а ты-то в нем что нашла?

Лицо у Розенберга заостренное, хищное. Жестокое. Таким я его тоже никогда не видела. Он медленно переводит взгляд на Кая и цедит:

— Вскрыл ее, да?

В ту же секунду Кай срывается с места.

Я кричу, пытаясь его остановить, но это как пытаться образумить порыв ветра.

Очередная канонада заливает комнату радужными пятнами, а Кай с размаху бьет Розенберга в лицо. Яков уворачивается, но его движения гибкие, ритмичные — он танцовщик до мозга костей.

А вот Кай пружинит, обманывает, не размахивает руками, как Розенберг, который больше напоминает мельницу. Кай держит локти у корпуса и даже отступает обратно в комнату, но потом делает какое-то движение, которое я не могу определить сходу.

И через мгновение Яков охает.

А потом сгибается пополам, с глухим рыком хватаясь за лицо.

Взрывы за окнами сливаются в оглушающую какофонию, и из другой комнаты доносятся удары курантов. Я слышу звон хрусталя, сдавленные стоны Якова, неразборчивый мат Кая сквозь стиснутые зубы. И только громкое: «Понял меня?», на которое Яков кивает, но больше не пытается ничего сделать.

Только бросается к дверям, продолжая закрывать нижнюю половину лица обеими руками. Даже сквозь пальцы я вижу что-то черное и липкое, и не сразу понимаю, что это кровь.

Неправильность происходящего зашкаливает.

Я хочу обернуть время вспять, остановить Розенберга и не дать Каю совершить очередную ошибку, которую потом объяснить другим будет очень сложно. Но поздно. Как сквозь толщу воды я слышу визг Оксаны, причитания, стоны Розенберга, и следом тяжелые, решительные шаги моего отца.

— Что ты сделал? Зачем ты выбил Якову передний зуб, Костя?!

Это все я, это все моя вина, папа, хочу крикнуть ему, остановить его и не дать войти в комнату, но отец смотрит на Кая, а до меня ему нет никакого дела.

— Выйди, Юля.

Нет! Нет! Но голос меня подводит.