Троя. Пепел над морем

А ведь он и воином был неплохим, и немалое войско под стены Трои привел. Переоценил свои силы царь города Кабес.

— Офрионей погиб? — нахмурился Париама. — Когда?

— Вчера, — на круглом лице Кассандры не дрогнул ни один мускул. — Гектор договорился с данайцами. У них перемирие на три дня. Похоронят павших.

— Это я и сам знаю, — брюзгливо ответил Париама. — А вот про Офрионея он мне ничего не сказал. Как думаешь, почему?

— Потому что отряд из Кабеса уходит домой, — пояснила Кассандра. — И это уже не первый союзник, который покидает нас после смерти своего государя. Скоро в Вилусе не останется царей, они все будут похоронены тут.

— Никто не хочет сообщать мне плохие вести, — горестно вздохнул Париама и придвинулся поближе к очагу, протянув руки к самому огню. — А что там делает мой зятек? Недооценил я его, надо было тебя тогда послушать! Он, получается, и людей своих сохранил, и Дарданию разорить не дал.

— Он сегодня с утра данайский корабль утопил, который за едой на Лемнос пошел, — продолжила Кассандра. — Я сама со стены видела, стадий десять от берега всего. Он сначала ему бок пробил, а потом огнем спалил. Ни одному гребцу спастись не дал, перетопил всех до единого.

Данайцы за ним бросились, а он ушел играючи. И сделал он это так… Не знаю, как и сказать… Как будто глумился над ними.

— Это ты верно подметила, дочка, — понимающе кивнул Париама. — Глумился. Он так их воинского духа лишает, чтобы и не думали, что уйдут отсюда без его дозволения. Хитрая сволочь зятек мой. Проглядел я его, ох проглядел! Надо было около себя его оставить. Что же ты, дочка, не смогла настоять тогда.

— Чтобы ты опять меня дурой прилюдно назвал? — Кассандра обиженно поджала губы. — Мои слова вообще никто, кроме Энея, всерьез не воспринимает.

Я по твоей милости, отец, уже в посмешище превратилась. Потому-то и замуж не брали столько лет.

— Ладно, что ты разбухтелась, как старуха, — поморщился Париама. — Я же тебя сейчас слушаю. Продолжай!

— Пленные говорят, в лагере данайцев голод начинается, — сказала Кассандра. — Кораблей с едой уже давно нет. Скоро они свои ремни варить будут.

— Мы тоже этим вот-вот займемся, — хмыкнул Париама. — Все вокруг от голода пухнут. Один только Эней жрет от пуза, грабит острова и торгует со всем миром.

И ведь он царского рода муж. Зачем ему сдалась торговля эта? Он же мальчишка, должен о войне думать. И как я мог быть так слеп!

— Он слишком молод, отец, — примирительно сказала Кассандра. — Потому его вид обманчив. Я сама побаиваюсь его. Эней такой странный… И его суждения необычны. Я долго размышляла над каждым его словом, и почти всегда убеждалась, что он прав. Ни ты, ни я никогда не думали так, как он. Взять и отказаться от колесниц, наследия предков! Сравнять благородного воина с мальчишкой, едва взявшим в руки лук.