За все спрошу жестоко

Шконки в два яруса, тумбочки, табуретки, занавесочки на окнах, деревенский пейзаж на дальней стенке. Избушки там бревенчатые изображены, ближний дом чуть ли не в натуральную величину. И казалось, что угловая шконка стоит у самого ее порога. Баба в кокошнике из окна высовывается, плечико сарафана опущено, но грудь, по замыслу художника, из лифа не вываливалась. Это уже сделали другие. Кто-то приклеил к женщине обнаженную грудь из какого-то журнала. А под этой грудью сидел сурового вида мужик с темным и морщинистым лицом. Густые щетинистые брови сами по себе вздернуты кверху, и непроизвольно приподнятая губа касается длинного, сильно свернутого набок носа. Казалось, что мужик пренебрежительно ухмыляется, обнажая крупные грязно-желтые зубы.

Угловая шконка была без верхнего яруса. Уже одно это говорило о том, что ее хозяин обладал особым статусом. Да и его свита наводила на мысль, что это смотрящий по бараку. Свита небольшая, всего два человека, и среди них Семен увидел татарина, из-за которого влетел в ШИЗО на десять суток. Но изолятор уже остался в прошлом, а причина, по которой он там оказался, перекочевала в настоящее. И грозила обернуться большой бедой.

Начальник отряда выстроил новеньких в проходе между шконками, с важным видом двинул речь о «славных традициях» отряда, прочел мораль, рассказал о правилах внутреннего распорядка. И все это время смотрящий сидел на своей койке, что этими правилами как раз и не допускалось. Видать, крепкого засола этот блатной. Татарин и его напарник стояли, но капитан Кривцов все равно имел повод наказать их. Рабочий день в самом разгаре, и в спальном помещении сейчас могли находиться только завхоз и дневальные. Но в зоне существуют и неофициальные порядки, потому особо избранным блатным дозволялось то, за что простого смертного можно было сгноить в ШИЗО...

Толкнув речь, офицер велел завхозу разместить новичков и ушел в свой кабинет. Только он исчез, как его место занял татарин. Уперев руки в бока, он надвинулся на Семена и зашипел прямо в лицо:

– Вешайся, мурло! – для наглядности провел пальцем по горлу.

Семен резко повел головой, будто собираясь его ударить, и татарин пугливо отпрыгнул назад.

– Ничего, ты у меня еще подергаешься, – уже издалека пригрозил он. – В петле.

Татарин подошел к смотрящему, подсел к нему, что-то долго шептал тому на ухо; в конце концов тот, хищно глядя на Семена, кивнул. И это, похоже, был приговор. Возможно, смертный. Это на воле прощается многое, а здесь слишком все серьезно, чтобы спускать обиды.

– Влип ты, братишка, – заметил Волынок.

Свою поддержку он предлагать не стал. Что, впрочем, неудивительно. Законы неволи просты и циничны: здесь каждый за себя. И это не просто слова.