Бабий ветер
В центре повествования этой, подчас шокирующей, резкой и болевой книги – Женщина. Героиня, в юности – парашютистка и пилот воздушного шара, пережив личную трагедию, вынуждена заняться совсем иным делом в другой стране, можно сказать, в зазеркалье: она косметолог, живет и работает в Нью-Йорке.Целая вереница странных персонажей проходит перед ее глазами, ибо по роду своей нынешней профессии героиня сталкивается с фантастическими, на сегодняшний день почти обыденными «гендерными перевертышами», с обескураживающими, а то и отталкивающими картинками жизни общества. И, как ни странно, из этой гирлянды, по выражению героини, «калек» вырастает гротесковый, трагический, ничтожный и высокий образ современной любви.«Эта повесть, в которой нет ни одного матерного слова, должна бы выйти под грифом 18+, а лучше 40+… —ибо все в ней настолько обнажено и беззащитно, цинично и пронзительно интимно, что во многих сценах краска стыда заливает лицо и плещется в сердце – растерянное человеческое сердце, во все времена отважно и упрямо мечтающее только об одном: о любви…»Дина Рубина
Расположены они по соседству, прямо на деревянной набережной – знаменитом «бордвоке», променаде Ригельмана, – я писала тебе, что вижу его из своих окон? – который тянется вдоль песчаной полосы пляжей от Брайтон-Бич до Кони-Айленда с Сигейтом. В хорошую погоду столики выносятся наружу и выставляются в четыре ряда. В жаркий летний вечер, когда солнце опускается за искрящую линию горизонта, все столики обсижены публикой: океанский закат под хорошим горчичным соусом… это во все времена был наилучший аттракцион."
"В заведениях этих, как правило, несколько помещений: залы торжеств, терраса (зимой крытая), да и просто уголки для забежать-тяпнуть. Все дешево и сердито, однако вид на океан! – против этого не попрешь, это в цене никогда не падает. Тут всегда можно встретить знакомых или просто завязать беседу с кем-нибудь из старичков, в любое время дня оккупирующих скамейки под старыми ажурными фонарями. И вообще, это прекрасное место для наблюдения за «цветом» эмиграции: все ходят, выпятив грудь, исполненные чувства собственной значимости, даже чуточку напористо. Старички (уходящая натура) все бодрые и политически подкованные. В них еще можно разглядеть приметы советского прошлого: золотые зубы, гамаши, трико с пузырями на коленях; как и где это все сохранялось, почему до сих пор в ходу – никому не известно…
В одно из этих заведений мы с Мэри несколько раз заглядывали. Само собой, перед тем как двинуться в направлении Брайтона, я смывала с его физиономии всю боевую раскраску. «Да-да, соседи… знакомые… понимаю… – бормотал он, пока вода стекала по его носу. – Я должна быть скромной женщиной».
Он любил русские рестораны, считал их чуть-чуть своими, якобы имеющими отношение к его семейным корням.
Хотя назвать эти рестораны «русскими» не поворачивается язык. Меню там интернациональное, разно-всякое, на любой вкус… Пельмени соседствуют с пловом, творожники с бастурмой, долма с драниками. И все непременно на местном суржике: не «икра», а «кавьяр», не «блинчики с творогом», а «блинчики с чизом»…
Винная карта куда толще меню, поскольку в выпивке на Брайтоне знают толк. Знают и как потрафить каждому – есть и все виды водок, и наливки, и собственные настойки (на хрене – пользуется особой популярностью), и коньяки. А вот всякие там виски-ликеры занимают самую последнюю страницу и особым спросом не пользуются.