Бей первая

Поднимаюсь на восьмой этаж и пишу сообщение:

Кицаева Милана

Можешь, пожалуйста, выйти на лестницу? Прямо сейчас.

В ожидании прислоняюсь к стене и устало провожу ладонью по лицу. После удивленно подношу ее к глазам – там кровь. И когда из квартиры выходит Кир, в домашней одежде, тоже с мокрыми волосами, я всхлипываю.

Глава 37

– Лана? – удивленно говорит он.

Потом смотрит на меня внимательнее, выцепляет взглядом ссадину, которую я и сама еще не видела, мои мокрые волосы, красные глаза. И вспыхивает злостью в секунду. Не на меня, я это понимаю. Но я все равно почему-то выдыхаю:

– Не злись, пожалуйста, – и начинаю плакать.

На лице Разгильдеева отражается какая-то нечеловеческая мука. Он берет меня за плечи и крепко прижимает к себе. Гладит по голове, целует в макушку, позволяет реветь. Когда отстраняюсь, вижу на его серой футболке мокрое пятно от крови и слез.

– Ой, Кир, прости, пожалуйста.

– А ну-ка перестань. Пойдем, – он тянет меня за руку к двери, но я упираюсь.

– Нет, подожди, твоя мама дома?

– Дома.

– Я не хочу. Не могу. Как же она первый раз увидит меня вот такой? – я развожу руками в стороны.

– Мальвина, ты прекрасна. А еще ты вся дрожишь, волосы мокрые, и рану нужно обработать. Заходи.

Я подчиняюсь его уверенному безапелляционному тону, но сгораю от стыда. Особенно когда в коридоре бросаю взгляд на себя в зеркало. Ну и чучело! Успеваю вытереть слезы и красные потеки с лица, когда к нам выходит мама Кирилла. Она кажется мне невероятно красивой. Светлые волосы собраны в аккуратный хвост, глаза живые и добрые, все черты лица тонкие, даже мелкие, но очень гармоничные. И она сразу все понимает. Окидывает меня каким-то странным взглядом, будто делала так уже сотню раз. Но улыбается, говорит мне:

– Здравствуй.

– Здравствуйте, – выдавливаю еле слышно.

– Мам, это Лана. А это Татьяна Игоревна, – неловко заключает Кир.

– Можно просто Татьяна, но на вы. Проходи, Лана, будешь есть?

Я отрицательно качаю головой. Снимаю ботинки и на долю секунды досадливо прикрываю глаза. Они оба замечают мои босые ноги, но ничего не говорят. Чувствую себя блохастым котенком, которого принесли с улицы.

Кирилл берет меня за руку и ведет в свою комнату. Там усаживает на диван и приваливается к закрытой двери спиной. Скрещивает руки на груди. Спрашивает ровно, но я вижу, что дается ему это непросто:

– Что случилось?"

"– Он, – горло сдавливает, и я тяну воздух в два захода, – он забрал все деньги.

– Которые ты откладывала на квартиру?

– Да.

Я всхлипываю, но не позволяю себе снова расплакаться. Кир смотрит на меня так, будто не верит тому, что я говорю. Но не потому, что я могу врать. А потому что он не может осознать. Как будто эта информация не втискивается в его картину мира.