Бей первая

Я вздрагиваю. Стараюсь шутить:

– Хочешь, чтобы мы тут задохнулись?

– Открыть?

Следующую секунду логика борется с моей одичалой влюбленностью. Первая проигрывает с разгромным счетом.

– Можно пока оставить. Станет жарко, откроем.

Мы садимся на коробки, берем по стопке документов. Разбираем каждый свою. Не разговариваем, даже не смотрим друг на друга. По всем меркам – слишком долго. Не знаю, чего я ожидала, но точно не этого. Особенно после перформанса в коридоре. Малой, очевидно, приревновал, но к чему? Вот к этому? Незаметно для себя начинаю злиться. Что за бред? Болтать до поздней ночи в сети и не суметь завести разговор, сидя вдвоем в крохотной комнате.

Сдираю с себя толстовку, не в силах справиться с гневом. Отшвыриваю ее в угол, и Разгильдеев, наконец, поднимает на меня взгляд. Я изгибаю бровь и поджимаю губы. Он молча возвращается к бумагам. Класс.

Я тоже занимаюсь своей стопкой. Все движения чуть более интенсивные, чем нужно. Но я не стараюсь себя сдерживать. Перед кем мне корчить из себя терминатора? Перед Киром? Он и так знает про меня больше, чем нужно. И тут, будто читая мои мысли, он тянется к моему запястью, пальцами сдвигает тонкие разноцветные браслеты, открывая синяки.

Они уже зеленовато-желтые, значит, скоро совсем сойдут. Но пока видны довольно отчетливо."

"Кир обхватывает мою руку своей широкой лапой и поглаживает следы большим пальцем. Кожа горит и плавится от его прикосновений. Я тупо смотрю на свое запястье. Там же сейчас ожоги будут, разве нет? По всему телу расходится нервная дрожь. Это что? Это зачем?

Сглатываю и пытаюсь вспомнить, как дышать. Кир же ведет костяшками выше, до локтя, потом по плечу. По коже бегут мурашки.

Не заметить их невозможно. У него же все в порядке со зрением? Он кладет ладонь мне сзади на шею, большим пальцем очерчивает линию подбородка. Я смотрю ему в глаза. Он смотрит ниже. Сам следит за своими движениями так, будто удивляется им.

Только тут замечаю, как беспокойно поднимается и опускается его грудная клетка. Да мы оба дышим, как после стометровки у Косатона.

А потом он просто убирает руку и с изумлением смотрит мне в глаза.

– Ты ведь меня узнал? – спрашиваю сдавленным шепотом.

– А ты меня?

– Ответить не хочешь?

– Да. Сразу, как ты зашла.

Я ведь говорил.

– Так – не говорил. И я тебя. Тоже сразу.

Разгильдеев кивает. Все еще выглядит удивленным. Мы снова молчим, и я решаюсь спросить:

– А к Робертовне ходил?

– Ходил.

– Это ты ее попросил?

И когда Кирилл открывает рот, дверь распахивается.

– Вам тут есть чем дышать? – весело спрашивает Бус.

Вся троица на пороге. Они ничего не видели, но меня все равно затапливает чувство стыда. Как будто они подсмотрели что-то личное.

Особенно Малой. Он заходит, оглядывает документы, наши лица.