Бей первая

Старается папочка. Умру, но не крикну. Ни звука не услышит от меня.

Восемь, девять. Пряжка. Завершает всегда пряжкой. Значит, уже заканчиваем.

Когда он останавливается, тяжело дышит и хрипло выдает «свободна», я просто опускаю одежду на горящую кожу и нетвердой походкой ухожу. Иду в комнату, ложусь на диван и горько плачу. Оплакиваю свое детство, свою юность, свою психику. Жалею себя. Жалею до сумасшествия. Так, как никто не пожалеет. А потом, уставшая, засыпаю.

Просыпаюсь будто обожженная. Физически и морально. На спине раны свежие, на душе – уже грубо зарубцевавшиеся. Сил нет. Я умываюсь, макияж наношу ярче, чем обычно, чтобы скрыть опухшие веки. Отвечаю на сообщения Кирилла. Пишу, что вчера просто уснула. В нашем общем чате на пятерых щедро раздаю смайлики на вчерашние мемы, которые пропустила. Завиваю волосы механически. Есть не хочется, так что на кухню даже не заглядываю. Переодеваюсь, даже не глядя на себя в зеркало.

Когда у подъезда встречаю пацанов, то на автомате еще отыгрываю веселую Мальвину, уже привычную им. Но боюсь, что они чуют подмену. Я говорила, что это зверье, а не дети. Тогда вкладывала в это другой смысл, но была на верном пути.

– Киса, все в порядке? – обеспокоенно спрашивает Малой.

Я энергично киваю:

– Да, а что может быть не в порядке?

– Ну, например, ты.

– Давай сворачивай свою психологию, – говорю уже раздраженно.

Настоящие эмоции вот-вот пробьют мою броню, которая сегодня больше похожа на банальную скорлупу. А я очень этого не хочу. Рассказать им все сейчас – в тысячу раз более стыдно, чем было бы в начале.

Я почти совершеннолетняя. Я всю жизнь тащу такую ответственность, которая некоторым и не снилась. Ментально мне, на хрен, семьдесят. И меня сечет ремнем собственный отец за тройки. Бред. В носу щиплет, и я пытаюсь затормозить истерику.

Как-то умудряюсь замять тему, и до школы мы доходим, непринужденно болтая. Но дальше мне уже сложнее. Спина огнем горит, и я всячески стараюсь исхитриться, чтобы не дать Киру к ней прикоснуться. Охотно отвечаю на поцелуи, держу его за руку, но объятий избегаю всеми силами.

В конце концов сбегаю в туалет. Лбом упираюсь в облупленную дверь кабинки. Осталось всего полгода. Все будет хорошо, я продержусь. Просто буду внимательнее. Отец, в сущности, прав. Лень и невнимательность имеют свои последствия. Так ведь? Я с ним согласна, почему нет. Сейчас эти последствия жгут мне спину, будто с меня кожу сняли.

Дверь туалета хлопает, и меня охватывает неприятное волнение.

Покидаю кабинку и вижу Разгильдеева. Он смотрит исподлобья. Почти прожигает насквозь.

– Соскучился? – спрашиваю неестественно весело. – Уже и пописать нельзя сходить?

Включаю воду и старательно споласкиваю руки. Кирилл подходит, надвигается угрожающей тенью, останавливается за мной.