Дни нашей жизни

Так что он не хочет даже пытаться…

– Да, – кивнула Кира Дмитриевна. – Обычно так и есть.

– Но он волонтер в этом детском доме уже целую кучу лет, – продолжал я. – Его здесь знают многие дети, и Ваня к нему тянется, спросите кого угодно. Он очень хороший человек. А еще он художник…

Директриса посмотрела на меня как-то насмешливо. Я понял, что она представила: этакого творца не от мира сего, который рисует картины маслом и живет в нищете. Поэтому я залез в рюкзак и вытащил оттуда папку. Я все подготовил.

– Он рисует компьютерные игры, – объяснил я. – Вот здесь его работы… Это очень хорошая профессия.

И у нас есть квартира. И у него есть опыт воспитания детей, ведь я же уже почти вырос. И…"

"У меня было еще много аргументов, но Кира Дмитриевна мягко прервала меня жестом. Улыбнувшись, она сказала:

– Да, я вижу, что он хороший человек. Не думаю, что такого, как ты, мог воспитать плохой…

Она подвинула папку к себе и с полминуты рассматривала Славины работы. Потом закрыла и решительно сказала:

– Не существует такого закона, который запрещал бы мужчине усыновить ребенка. Мы поговорим с Ваней, и если он подтвердит свое желание, то я со своей стороны буду всячески способствовать тому, чтобы вы стали одной семьей.

Но главное решение здесь не за нами, не за Ваней и даже не за судом. А за твоим отцом. Сюда должен прийти он и лично изъявить желание. Пока этого не случилось, мы ничего не можем делать, понимаешь?

Уж это я прекрасно понимал. Выходил от Киры Дмитриевны вроде и с хорошим настроением, потому что она меня услышала и поняла, а вроде и со смесью раздражения и скуки. Если бы правда пришлось договариваться только со Славой – это одно. Он бы легко согласился.

Но сейчас он начнет советоваться со Львом, а тот опять скажет про алкоголиков, наркоманов, преступников, генетику и ворье. Я, конечно, и сам убедился, что Ваня не сахар. Он через слово матерился, жаловался, что курить тянет («а тут эти суки следят»), почти каждую нашу встречу умудрялся у меня что-нибудь стянуть из карманов, да так, что я и не всегда замечал. Привести его вот такого домой, на попечение Льву, и правда страшно. За Ваню.

Я понимал, почему Ваня такой. Он жизни нормальной никогда не видел, каким ему еще быть? С самого рождения его предали, отказали ему в любви, а больше никто полюбить его и не пытался.

Вот он и болтается в этой неуютной среде, бедный Ваня, раненный в самое сердце. Но, если Льва послушать, выходит, что раненый сам виноват, что его ранили. Не знаю…

На обратном пути, когда я шел вдоль ворот, меня поймала какая-то женщина с очень красными губами. Растрепанная вся, лохматая. Запыхавшись, она протараторила свой вопрос:

– Мальчик, ты из детского дома? Ты Леню Захарова знаешь?

Я, конечно, никакого Леню не знал.