Доктор Сон

Дэн по-прежнему хранил молчание. Часть пудинга так и осталась на тарелке, и Патти будет ворчать, если он его не доест, но аппетит у него пропал. Он предвидел, что однажды они затронут эту тему, и знал, что теперь, после десяти лет воздержания (и после того как у него самого появилась пара подопечных, которых он курировал в АА), Кейси будет держаться в определенных рамках, но все равно хотел избежать этого разговора.

– Ты помогаешь людям умирать. Конечно, ты никого не душишь подушками и не делаешь ничего в этом роде. Никто и мыслей таких не допускает, но все-таки ты как-то им помогаешь.

А как? Об этом никому ничего не известно.

– Я просто сижу рядом с ними, вот и все. Немного с ними беседую, если им того хочется.

– Ты работаешь над Шагами, Дэнни?

Если бы Кейси сменил тему разговора, Дэн бы только обрадовался, но он знал, что это не так.

– Как мой наставник, вы прекрасно знаете, что работаю.

– Да, ты просишь помощи утром и благодаришь на ночь. Встав на колени. Итого три шага. Четвертый касается всей этой лабуды о переоценке моральных ценностей. А как насчет пятого?

Всего программа состояла из Двенадцати шагов.

Их зачитывали вслух перед началом каждой встречи, в которой Дэн принимал участие, и он знал все наизусть.

– Признать перед Богом, самим собой и людьми истинную причину своих дурных поступков и рассказать о них.

– Вот-вот. – Кейси поднял чашку с кофе, отхлебнул из нее и посмотрел на Дэна поверх кромки. – Это ты выполнил?

– Преимущественно. – Дэну внезапно захотелось оказаться сейчас где-нибудь в другом месте. Почти в любом месте, но не здесь. А еще – причем впервые за очень долгое время – ему захотелось выпить.

– Догадываюсь, как это было.

Ты признался самому себе во всех своих дурных поступках, поведал Богу, каким ты его не понимаешь, обо всех своих скверных делишках, и рассказал одному человеку о большинстве своих дурных дел. Угадал?

Дэн ничего не ответил.

– Так послушай, что я об этом думаю, – продолжил Кейси, – и поправь, если ошибусь. Шаги восьмой и девятый говорят о нашей обязанности исправить все зло, которое мы причинили в прошлом, когда напивались до умопомрачения двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. И я считаю, что часть твоей работы в хосписе, ее важнейшая часть как раз и является попыткой загладить свою прежнюю вину перед людьми.

Но я также предполагаю, что остался по меньшей мере один прескверный поступок, который тяжким грузом лежит у тебя на душе, потому что тебе чертовски стыдно рассказывать о нем. И уж поверь мне, ты в этом не одинок.

Дэн подумал: Мама.

Дэн подумал: Саха.

Он увидел красный бумажник и жалкую пачку продуктовых талонов, а еще – немного денег. Семьдесят долларов: достаточно, чтобы не просыхать дня четыре.